Афина Паллада
Шрифт:
Как и следовало предполагать, на пороге возникла горничная – чепчик, передник, румяные щеки и пытливый, непочтительный взгляд:
– Что угодно господину офицеру?
– Здесь ли жительствует Наталья Петровна Карачинская? – спросил жандарм и на всякий случай отпрянул, демонстрируя серьезное отношение к угрозе немедленного ошпаривания.
– Прошу покамест обождать в гостиной, ваше превосходительство, – буркнула служанка, пряча неистребимое женское любопытство под маской радушия.
Оказавшись в устланной разноцветными половичками комнате, Данилов сдернул фуражку, зубами стянул перчатку и, отыскав глазами
«Кошка, – подумал молодой человек и грустно вздохнул. – Должно быть, совсем недавно здесь царил домашний уют, олицетворением которого является сей грациозный зверь. Один предательский выстрел перечеркнул все».
Петербуржец проводил взглядом исчезнувшую в смежных покоях сенную девку и приготовился произнести заранее заготовленные слова соболезнования.
Ожидание затягивалось. Минуты праздности дались молодому человеку нелегко. Какое-то время он смирно постоял у входа, затем, заложив руки за спину, разок-другой прошествовал от стены к стене и, вконец распоясавшись, принялся своевольничать – спасаясь от духоты, наново отворил окно.
Карачинская объявилась не менее чем через четверть часа. Вихрем ворвалась в помещение и рассыпалась в пространных извинениях:
– Простите, что замешкалась, сударь! Признаться, вы застигли меня врасплох. Прасковья держит гардероб в совершенно диком состоянии. В наше время до чрезвычайности сложно найти сносную прислугу. Впрочем, капустные пироги у бестолковой девки всякий раз выходят первостатейные! Да вы присаживайтесь, присаживайтесь. Мурка, брысь! Соседская. Не угодно ли кваску? Свежайший!
– Нет, нет! – запротестовал Евгений Николаевич и уселся на предложенную скамеечку, стараясь при этом не отдавить хвост любознательному и одновременно трусливому созданию. Однако неудобство длилось недолго. Сабельные ножны весело чиркнули по полу, и кошка незамедлительно ретировалась.
Барышня произвела на него самое благоприятное впечатление. Высокий, умный лоб, грамотно оттененный замысловатой прической. Новомодное пюсовое платье: юбка в пол, четко выраженная талия, полное отсутствие набивших оскомину рукавов-буфов. Наряд выгодно подчеркивал фигуру, и не был перегружен деталями, в пику уходящему ампиру тридцатых годов.
Велев служанке не мешать, Наталья Петровна осторожно опустилась на старый, но не утративший шарма кривоногий пуф и бросила на посетителя выжидательный взгляд. Выкладывайте, дескать, зачем пожаловали!
Чиновник политической полиции откашлялся и молодцевато отчеканил заученное:
– Жандармского корпуса штаб-ротмистр Данилов, Евгений Николаевич. Разрешите, мадам, принести глубочайшие соболезнования по случаю безвременной кончины вашего супруга. От лица Третьего отделения и государя-императора. И разумеется, от меня лично.
Вдова не дернула ни единым мускулом, застыв, точно изваяние. Видно, еще не привыкла к изъявлениям скорби и своему новому безотрадному статусу.
– В партикулярном качестве!.. – зачем-то добавил молодой человек и снова вздохнул.
– Благодарю вас, штаб-ротмистр, – вежливо и, кажется, без особого трепета ответила девушка, помогая офицеру поскорее проскочить трудное место.
– Мне поручено расследовать убийство… простите… дело вашего мужа. Посему, позвольте задать
вам несколько формальных, но, увы, обязательных при сложившихся обстоятельствах вопросов.– Извольте, сударь. Порядок есть порядок!
Данилов приподнял бровь, изумляясь самообладанию Натальи Петровны, которое невозможно было заподозрить в словоохотливой барышне, выпорхнувшей из соседней комнаты всего минуту назад. Впрочем, что дивиться, некоторые люди, испытывая удары судьбы, не расклеиваются, а наоборот, сжимаются пружиной, черствеют душой. Порой навсегда. Видно, сочувствие обернулось ключиком, запершим чувства женщины на некий незримый замок. Бровь вернулась на место.
Покосившись на записную книжку, в коей начинающий следователь наскоро отметил интересующие его вопросы, Евгений Николаевич спросил о другом:
– Скажите, сударыня, о каких бесстыдниках толковала ваша горничная, отпирая мне дверь?
Карачинская разом утратила хладнокровие и отвела взгляд. Ответила со смущенной улыбкой:
– Не обращайте внимания, господин штаб-ротмистр. Это так… недоразумение. Почти каждую ночь напротив окна моей опочивальни объявляется таинственный наблюдатель. Мужчина.
– Вот как? И кто же он?
– Сама не знаю. Он безмолвно стоит в отдалении, под топольком. Должно быть, полагает себя незаметным. Впрочем, я и правда не сразу обратила внимание. Думала, игра теней.
– Но для чего? Что ему нужно?
– Из романтических видов, – девушка пожала хрупкими плечиками и тотчас запунцовела.
– Вы это наверно знаете? – уточнил Данилов более для полемики, нежели всерьез. Он и сам был убежден, что дело обстоит именно так. Зачем еще мужчине подглядывать за столь молодой и привлекательной особой?
– Наверно. Вчера я не выдержала и отправилась на место, где он обыкновенно торчит. Поглядеть, какая оттуда простирается панорама. Спасают ли от нежелательных взглядов шторы, понимаете? Так вот… на древесном стволе, аккурат напротив глаз, очищена кора и ножиком вырезаны мои инициалы «Н. П.».
– Разумеется, в ореоле сердца?
Хозяйка предпочла сделать вид, будто интересуется складками платья. Молодой человек понял, предположение верно.
– И давно, позвольте узнать, продолжаются эти гляделки?
– Точно не скажу.
– Прошу вас, вспомните. Это может быть очень важно! Когда впервые объявился ваш, с позволения сказать, воздыхатель? До гибели Владимира Михайловича или после?
– Говорю же, не помню! Кажется, до, – вдова по-детски надула губки. – Сколько в действительности продолжается сие безумство, сказать не могу! И никакой он не воздыхатель!
– Хорошо. Зайдем с противоположной стороны, – задумчиво протянул Данилов, не обратив ни малейшего внимания на демонстрацию обиды. – Скажите, были ли у вашего супруга враги?
– Вы полагаете, что мужа убили нарочно?
– На войне со всеми поступают именно так, сударыня. Пожалуйста, ответьте на заданный вопрос. Кто мог желать смерти господину поручику?
– Ах, помилуйте! Здесь, на Кавказе, любой уважающий себя туземец почитает за счастье раздобыть голову русского офицера. Это угадывается по сердитым взглядам. К дамам, впрочем, отношение самое почтительное. Сие тоже видно.