Чтение онлайн

— Не ты ли мне говорил, что он осознаёт необходимость своего дара для империи? — напомнил ему император, и Меньшиков кивнул.

— Верно, Ваше Величество. Осознаёт. И, как я уже сказал, по крайней мере, на словах, но Рахманов готов сотрудничать. В этом сотрудничестве он видит выход для себя. Возможность оставаться независимым, предлагая нам услуги своей Реликвии. Проблема в том, что именно в этой самой независимости и кроется основная проблема.

— Поясни.

— Рахманов искренне ценит свою независимость. Как я уже сказал, он не отвергает сотрудничество — напротив, Ваше Величество, он готов к нему. Особенно если видит

в нём не… скажем так, уступку, а стратегию сохранения собственной свободы. Для него партнёрство не подчинение, а, скорее, временный альянс ради общей цели при условии, что он остаётся хозяином своих решений. Но именно эта жажда собственной автономии, пусть даже мнимой, делает его поведение трудно предсказуемым.

— В каком смысле?

— Он не следует ожиданиям, Ваше Величество. Рахманов не привязан к иерархии и может в любой момент выйти из игры, коли у него появится такое желание. По крайней мере, он сам в этом уверен. Такая непредсказуемость пугает тех, кто полагается на стабильность и контроль. Это проблема всех подобных людей, Ваше Величество. Независимый человек не боится потерять чужое доверие — он боится потерять себя. Поэтому, когда его свобода оказывается под угрозой, он может стать ошибкой в уравнении, которую невозможно удержать в рамках. И в этом его сила… и его опасность.

— И ты решил, что горящий отмщением сын Ильи может стать ему хорошей заменой?

— Его одержимость — это его слабость, Ваше Величество. — Николай пожал плечами и лишь спустя секунду понял это. — Человек, одержимый идеей фикс, особенно если она укоренена и построена на его прошлом, движется не вперёд. Это всё равно, что бег по кругу. В данном случае его мотивация предсказуема: каждое решение, каждый поступок — это отклик на старую боль, попытка исправить, доказать, вернуть. Будущие действия не суть важны. Важно, что именно эта фиксация делает его уязвимым для контроля: достаточно предложить иллюзию восстановления справедливости или шанс «переписать» прошлое — и он пойдёт за вами, не замечая манипуляции.

Эти слова вызвали у императора усмешку.

— Даже если учесть, что он нас ненавидит?

— Ненависть ненависти рознь, Ваше Величество. Он не стал бы сопротивляться, потому что видел бы в нас не угрозу, а инструмент своей цели. Но в этой управляемости — и иллюзия силы: ведь стоит прошлому потерять ореол святости, как такой человек может рухнуть или, наоборот, стать разрушительным в собственном отчаянии. Поэтому его легко направлять, пока вы говорите на языке его боли. И становится крайне опасным, когда понимает, что его обманули.

— И? Каков итог твоих экспериментов?

Вот тут Меньшикову пришлось нелегко. Ему всегда было непросто признавать свои ошибки.

— Боюсь, Ваше Величество, что в конце концов в нашем распоряжении может остаться лишь один Разумовский.

— Тот, который совсем не желает носить эту фамилию и который, по твоим словам, может оказаться куда большей проблемой в будущем, — задумчиво произнёс Багратионов.

— Верно.

Император задумался, а Меньшиков просто стоял перед ним, убрав руки за спину, и размышлял. И он не сомневался, что в этот самый момент их с государем мысли двигались в одном направлении.

— Насколько точен тот психопортрет Рахманова, который ты мне прислал несколько месяцев назад?

— Весьма точен, Ваше Величество, — ответил Меньшиков.

— Если не ошибаюсь, в нём говорилось, что он человек

большой ответственности, я прав?

— В том, что касается его работы и профессиональной деятельности — да. Если честно, не думаю, что будет большим преувеличением сказать, что он относится к своему адвокатскому долгу с тем же пиететом, что я к своим обязанностям, Ваше Величество. Но в остальном, если что-то не соответствует его принципам или же моральному кодексу, Рахманов может взбрыкнуть.

— Значит, — подвёл итог император, — нам просто нужно найти способ, с помощью которого мы сможем соединить его построенное на собственных принципах гипертрофированное чувство ответственности и интересы государства. Только и всего.

— Да, Ваше Величество, — не стал спорить князь, который и сам пришёл к тем же выводам. — Только и всего.

И один рабочий вариант у него уже имелся.

— Ай, да что ты делаешь!

— Руку тебе перевязываю! Не шипи на меня!

— Так делай аккуратнее…

— А ты бей потом людей осторожнее! У тебя запястье сломано!

— Я что, по-твоему, этого не вижу?!

— Дураком бы был, если бы не видел, — огрызнулся в ответ Виктор, закрепляя шину. — Что ты как маленький?

— Что ты как маленький, — передразнил я его и снова зашипел сквозь зубы, когда он закрепил удерживающую шину повязку.

— Всё, — сказал Виктор. — Каждый раз, как тебя латаю, так одно и то же…

— Так ты каждый раз меня мучаешь!

— Единственный, кого здесь мучают, — это я. Ладно, жить будешь.

— Да я в этом особо не сомневался…

— Зато я сомневался, — тут же фыркнул он с укором. — Я каждый раз гадаю, когда ты придёшь ко мне с пробитой головой, а то всё руки пока страдают…

— Жестокий ты, — поморщился я, разглядывая аккуратную повязку. Правда, правая рука теперь больше на крабовую клешню походила. Особо ей не попользуешься…

Захотелось себя по лицу ударить, да руку жалко. Ну и лицо тоже. Мне же экзамен сдавать через неделю! А правая рука превратилась в клешню. Эх, надо будет Распутина найти. Попрошу его подлатать меня, что ли.

Виктор же, аккуратно убрав медицинские инструменты, уселся на стул рядом с койкой, на которой я до этого сидел.

Находились мы в процедурной, куда он отвёл меня почти сразу, как врачи забрали Браницкого. Нет, я знал, что тот жив, но любопытство подмывало пойти и узнать, как он там. Нет, не из сердобольных настроений. Даже стыдно немного, но от вида того, как его отделали, какая-то тёмная часть меня немного ликовала. Была в этом какая-то кармическая справедливость, что ли. После всего того, что у нас с ним было.

А ещё я прекрасно понимал, насколько большую свинью ему подложил. Уж слишком сильное и хорошо читаемое умиротворение в тот момент находилось на его лице. И в эмоциях. Ага…

Это был ещё один крайне непонятный для меня момент. В ту секунду я не придал этому большого значения. Банально времени обдумывать и обращать внимания не было. Да и другие вещи в голове крутились. Не до того было. Это уже сейчас, заново поразмыслив я пришёл к странному выводу. Я мог чувствовать его эмоции. Очень слабо, но всё равно мог. А ведь раньше такого с аристократами, обладающими Реликвией, не наблюдал. Почему? Связано ли это с тем, что его Реликвия вроде как не работала в тот момент? Вероятнее всего, как мне кажется.