Адская Бездна
Шрифт:
Итак, решено. Дитя, я тебя удочеряю. Мне было бы скучно в одиночку начинать жизнь заново. Но мне будет забавно начать ее вместе с тобой. Я вышвырнул свою жизнь в окно, а ты нашла ее и подобрала. Возьми же ее, я тебе ее дарю».
И вот Самуил хладнокровно взял бритву, засунул ее обратно в футляр, спустился вниз и приказал подать ему лошадей на следующее утро в половине восьмого.
Поднимаясь по лестнице обратно в свою комнату, он сказал себе:
«Когда Тобиас от имени барона предупредил меня, что мне дается двенадцать часов на то, чтобы скрыться, было ровно семь. Мне любопытно
На следующий день, когда часы прозвонили семь тридцать, барон все еще не подавал признаков жизни.
В эти минуты на уме у барона фон Гермелинфельда была другая тяжкая забота.
Самуил сходил к ректору за паспортом, и тот с изумительным проворством подписал и выдал ему этот документ, вне себя от счастья, что избавляется от подобного студента.
Когда подали лошадей, Самуил захватил с собой те немногие деньги, что имел, сумку и дорожный сундук велел погрузить в экипаж и сам уселся туда, держа на руках малышку, закутанную в его плащ.
— На Париж! — крикнул он вознице тем же тоном, каким Наполеон должен был скомандовать: «На Москву!»
LXXIII
АДСКАЯ БЕЗДНА
В ту минуту, когда Самуил крикнул кучеру «На Париж!», Гретхен быстрыми шагами входила в свою хижину близ Эбербахского замка.
Откуда она возвратилась?
При взгляде на нее можно было догадаться, что она проделала немалый путь. Ее башмаки были все в пыли, а платье изодрано. Ее глаза, тусклые, ввалившиеся, говорили о том, что она провела ночь без сна.
Казалось, она едва держится на ногах от усталости.
Войдя в хижину, она увидела, что там никого более нет.
— Как! — закричала она в ужасе. — Неужели госпожа ушла? У нее и сил настоящих не было, разве что те, которые дают бред да лихорадка. Боже правый! Или она вернулась в замок? Надо сбегать туда.
Она собралась бежать, но вдруг заметила на столе листок бумаги.
На нем виднелось несколько строчек, кое-как нацарапанных карандашом.
— Что это за бумага? — прошептала Гретхен.
Она взяла ее и стала читать:
«Ты мне сказала, что ребенок умер. Я была без сознания, а очнувшись, не нашла рядом ни его, ни тебя. Тем лучше! Ребенок мертв, стало быть, и мне можно умереть. Если бы он выжил, я была бы принуждена остаться жить. Теперь же я смогу соединиться с Вильгельмом и моим отцом. Твоей и моей душой заклинаю: сохрани вечную тайну!»
У Гретхен вырвался крик.
— Что я натворила? — ужаснулась она.
И бегом бросилась в замок.
Там она застала барона, возвратившегося из Ашаффенбурга, и Юлиуса, только что прибывшего из Гавра. Оба были в полном отчаянии.
Они собирались пуститься на поиски Христианы.
За полчаса до приезда Юлиуса один из слуг видел, как она возвратилась в замок, двигаясь, словно призрак, поднялась в свои покои, затем почти тотчас вновь спустилась и вышла.
Юлиус бросился в спальню Христианы. Постель была не
смята. Она не ложилась.На камине, в том же месте, где семь месяцев назад Юлиус оставил свое прощальное послание, он увидел запечатанный конверт.
Юлиус торопливо разорвал его и вынул письмо. Вот что он прочел:
«Мой Юлиус, прости меня. Твой приезд меня убивает, и все же я умираю только потому, что люблю тебя. Ты бы теперь меня разлюбил, возможно даже, стал бы презирать; наш ребенок умер. Ты сам видишь, мне лучше не жить».
— Отец! — простонал Юлиус, будто громом пораженный.
Барон бросился к сыну. Тот протянул ему письмо.
— Не падай духом, — сказал барон. — Может быть, еще не поздно. Мы найдем ее.
— Давай же искать! Скорее! — вскричал Юлиус, охваченный почти судорожным страхом.
Именно в это мгновение появилась Гретхен.
Юлиус бросился к ней:
— Где Христиана? Ты видела Христиану? Ты не знаешь, что с ней?
— Я ищу ее, — отвечала Гретхен. — Ее здесь нет?
— Ты ее ищешь? Почему? Значит, ты ее видела? Она заходила в твою хижину?
— Нет, — помолчав, произнесла Гретхен. — Но ведь ее все ищут.
— О, но как же иначе? — в отчаянии воскликнул Юлиус. — Гретхен, она хочет умереть.
— Ну же, Юлиус, успокойся, — сказал барон. — Надо подумать, каким образом и где она могла бы покончить с собой. Яда у нее нет, оружия тоже.
Всего два слова, два жутких слова вдруг вспомнились Гретхен — те что часто, слишком часто твердила Христиана в бреду.
— Адская Бездна! — закричала она.
— О да, бежим скорее! — застонал Юлиус.
Все трое бросились к пропасти, а за ними и слуги.
Тут с Юлиусом произошло что-то странное и страшное. Подбегая к провалу, он хотел закричать, позвать свою жену, но волнение лишило его голоса: он то немо открывал рот, не в силах издать ни единого звука, то наперекор его отчаянным усилиям вместо душераздирающего крика из горла несчастного вырывалось лишь невнятное бормотанье.
— Зовите же ее! — теряя последние силы, обратился он к отцу и Гретхен. — Зовите, я не могу!
Наконец они добежали до края Адской Бездны.
Они стали озираться вокруг, но никого не увидели.
Тогда они попробовали заглянуть в пропасть.
Но и там ничего не было видно.
Юлиус, рискуя свалиться, уцепился за обнажившийся древесный корень и, чтобы лучше видеть, далеко перегнулся через край провала, едва ли не повиснув в пустоте.
— Ах, отец, там что-то виднеется, — проговорил он.
Внизу, саженях в пятидесяти от верхнего края, между отвесными стенами пропасти застрял ствол упавшего дерева. На одном из толстых сучьев висели, зацепившись, клок от капота, который Христиана обычно носила по утрам, и ее яркая шелковая косынка, купленная когда-то в Греции.
— Прощай, отец, — сказал Юлиус.
И разжал пальцы, выпуская спасительный корень.
Но барон сильной рукой успел схватить его и удержать.
Оттащив его на безопасное расстояние, он зн'aком приказал лакеям держаться рядом и не спускать с него глаз, боясь, как бы Юлиус не вырвался из его рук.