Чтение онлайн

Благовестили церковные колокола. День был воскресный. Дежурный генерал указал де-Рибасу квартиру у здешнего богача боярина Кодэу, который был славен имениями в Верхней и Нижней Молдове.

Едва Осип Михайлович огляделся на новом месте, как пришла печальная весть о кончине князя Потемкина. Первое, что село на ум де-Рибасу: кто заменит Светлейшего – опору государыни – с такой же державностью дум и дел? С Потемкиным де-Рибас начинал эту войну и с ним пришел к победному концу. Этот человек сочетал в себе огромный ум с барственным сибаритством, вельможное высокомерие с простотой. Светлейший был постоянно окружен пресмыкателями и искателями милостей, но играючи отличал

зерно от плевел, держал в небрежении бездарных и жаловал доверием и чинами достойных.

Де-Рибасу было приказано вместе с генерал-поручиком Павлом Потемкиным и генерал-майором Каховским состоять в комиссии по взятию на сохранность денежных сумм и драгоценностей, оказавшихся при Светлейшем. Все три генерала были известны тем, что высоко ставили добропорядочность и честность. У казначеев Светлейшего оказалось более миллиона рублей серебром и ассигнациями, на руках у кабинет-курьера и двух камердинеров – много драгоценных металлов в ювелирных изделиях разного назначения. Всему были составлены описи, скрепленные сигнатами членов генеральской комиссии. Выявленное опечатали в ларях и ларчиках для передачи куда следует. Завершением дел Светлейшего, перевозкой его тела до места предания земле по православной обрядности и вечного упокоения назначен был ведать генерал Василий Попов.

После отправки тела Светлейшего в сопровождении воинских команд Яссы заметно опустели. На еще недавно людных подворьях наступила тишина, только ветер гонял опавшие листья и раздувал холодный пепел потухших костров.

Пришли тревожные вести о распространении чумы в Болгарии, о небывалом поражении прилипчивой лихорадкой войска великого визиря под Шумлой. Было опасение, что за отсутствием санитарного кордона отделяющего турецкие войска от российских, чумное поветрие может перекинуться и на них.

В эти печальные дни мысли Осипа Михайловича неоднократ возвращались к могиле Эммануила, милого и доброго Эммануила, жалованного за храбрость в этой войне егорьевским и владимирским крестами, награжденного указом государыни золотым оружием. Эти дни Осип Михайлович проводил в молитве за упокой его души.

В Яссы прибыл член коллегии иностранных дел Александр Андреевич Безбородко, в карете с императорскими вензелями, со штатом чиновников и кавалерийским конвоем. Он долго и обстоятельно говорил с персонами, определенными за разные перед отечеством заслуги в мирную делегацию. Намечались главные условия прекращения войны, которые русская сторона собиралась выставить на переговорах с турками. Россия в этой войне немало понесла разных расходов, не исключая человеческие жизни, – напутствовал делегацию Безбородко.

Речь Александра Андреевича была немногословной, однако ясной и убедительной. Одет он был просто, но достойно высокого положения исправлявшего должность министра по иностранным делам двора ее императорского величества. Его не безобразила даже заметная тучность.

– Не растеряйте, господа, плоды, добытые нашими воинами в битвах и страданиях, явите твердость и старание. С Богом.

Первая конференция с турецкой делегацией намечалась на 29 октября. Поскольку это число выпадало на среду – день по турецким понятиям неблагоприятный для столь важного дела, то по желанию и просьбе турок к переговорам стороны приступили 30 октября. Сразу же стало заметно, что послы высокой Порты делают все, дабы определение мирных кондиций по возможности затянуть до наступления в европейской политике событий, хоть как-то облегчающих положение Турции.

Главой турецкой делегации состоял внешний министр султана Абдулах-рейс-эффенди – скромный обличьем и обходительный

манерами. Он был внимателен и сдержан, в вопросах и ответах искусен, в суждениях об умиротворении и удовлетворении России хитер, как лиса, где ожидалась для Турции прибыль – дельный и решительный. Де-Рибас оценил в нем искусного и опытного дипломата, оценил и принял к сведению.

Вторым лицом у турок был Исмет-бей – суровый и гордый. Внешностью по громадности роста и малой подвижности он напоминал Утес.

– У этого ума будет поменьше, – шепнул де-Рибас генералу Самойлову.

Тот согласно кивнул головой, но заметил:

– Исмет-бей – важная птица, сын известного турецкого дипломата рейс-эффенди Исмаил – бея, верховный военный судья и улем [32] , человек исступленной исламской религиозности и ненавистник России.

Третьим в турецкой делегации состоял милый, обаятельный Дурри-заде-Резнабеджи – стамбульский грек из предместья Фанара, великий драгоман – толмач, переводчик внешнеполитического ведомства Блистательной Порты, поскольку правоверным согласно корану запрещалось говорить на языках народов, не обращенных в ислам.

Дурри всегда был в веселом расположении, вместо ответов на поставленные русскими вопросы, коль это не содействовало стремлениям турецкой делегации, остроумно отшучивался.

В свите турецкой мирной депутации Осип Михайлович со свойственной ему наблюдательностью заметил и отметил коренастого хмурого человека, судя по одежде не мусульманского вероисповедания. Временами человек этот становился угрюмым, подавленным, его седые брови сходились, на переносицу набегали суровые складки, отчего он казался еще более мрачным.

От жены боярина Кодэу госпожи Анкуцы де-Рибас знал, что человека с нелюдимой внешностью зовут Филадельфи, что он грек и доктор медицины, по-турецки хаким, которому позволительно входить даже в женскую половину турецких домов, что единственная и горячо любимая дочь Филадельфи томится в гареме престарелого Юсуф-паши – великого визиря, куда заточили ее вопреки воле отца. Филадельфи родился и вырос в Константинополе, а в Яссах появился недавно.

Приглядевшись к Исмет-бею, де-Рибас уловил в нем знакомые черты. Когда Исмет заговорил, то у Осипа Михайловвича более не оставалось сомнения, что перед ним никто иной, как граф де Фонтон.

Говорил де Фонтон мало, но в речи его, однако, глупости не замечались.

Де-Фонтон и де-Рибас ни словом, ни делом не свидетельствовали, что они ранее встречались при разных обстоятельствах, держались холодно, а де-Фонтон и высокомерно.

В этот вечер де-Рибас вернулся на постой поздновато после попойки по поводу производства кого-то в чин. Обыкновенно при производствах много пили, напивались иногда до положения риз, в благородном офицерском собрании зависал мат, случался мордобой и все нередко кончалось дуэлью и разжалованием.

На этот раз обошлось. Де-Рибас был навеселе. Отряхнув сапоги, он ступил в вестибюль, снял шинель и с совершенным безразличием швырнул ее черт знает куда, но должно быть она упала на руки Микешке.

Денщика, пробовавшего было поддержать его, он решительно оттолкнул.

– Сгинь.

– Никак оступишься, твое превосходительство. Да и сапоги надобно бы снять с тебя.

– Сгинь, говорю. Поди прочь. Где здесь эта…

– Которая, твое превосходительство? Которая горничная, что хвостом перед тобой все крутит?