А. Амман Путь отцов
Шрифт:
В это самое время в город прибыл Иероним, по достоинству оценивший таланты каппадокийца, «равного которому среди латинян отнюдь не сыщется». Красноречие и обаяние Григория творили чудеса, число слушателей множилось, именитые горожане толпой шли к службе. В свой черед пришли и неприятности.
Причиною недоразумений с паствой стали козни некоего проходимца по имени Максим, выдававшего себя за приверженца истинной веры. Эту довольно темную личность подослал архиепископ александрийский в надежде, что он сыграет роль троянского коня. То ли по наивности, то ли по безграничному легковерию епископ приютил его у себя. Ночью пришелец был поставлен во епископа епископами александрийскими;
Григорий опять возымел явное намерение сбежать. Верующие заметили это. Его непрестанно упрашивали, он не поддавался на уговоры, пока ему наконец не было сказано: «С вами сокроется и пресвятая Троица». Это подействовало, и Григорий остался.
Когда в Константинополь, наконец, вошел император, он водворил Григория, опираясь на свое внушительное войско, на престол Святой Софии. Стоял непогожий день, но как только процессия вошла в собор, вдруг показалось солнце и залило сиянием всю церковь. Это знамение вызвало единодушный возглас: «Григорий — епископ!» Григорий уже скрылся в алтаре. С тех пор его красноречие отдавалось под сводами храма св. Софии.
Дабы положить конец ереси и навести порядок в константинопольской епархии, император созвал новый собор (381 г.). Григорий был окончательно утвержден в должности столичного архиерея. Проходимец Максим, которого на этот раз поддерживал папа Дамас, потерпел полное поражение. Когда престарелый епископ антиохийский возводил Григория на престол, многим, должно быть, припомнился Василий, одержавший победу в лице друга. Но Мелехий умер, и председательствовать на соборе пришлось Григорию. Возникли споры о преемственности антиохийского престола. Григорий снова попытался выступить примирителем. Его не стали слушать. В конце концов даже и его собственное право на епархию оказалось под вопросом. Вынужденное епископство Сазимское осталось его пожизненным злосчастьем.
Препирательства на соборе утомили Григория донельзя. «Иереи помоложе стрекочут, как стая соек, и озлобляются, как рой ос». Посланцы с Запада и Востока, по заведенному обыкновению, снова столкнулись.
«Первое слово Востоку, ибо на Востоке родился Христос».
«Разумеется, — ответствовали западные посланцы, — но на Востоке-то его и умертвили».
Григорий не выдержал. Он, наконец, решился сложить свои полномочия и произнес речь, полную достоинства, прощаясь со своей паствой. Довольно с него, каппадокийского провинциала, столичных треволнений, где он чувствует себя старцем, вовлеченным в младенческие игры. Лучше уж на покое возвещать учение о Троице. Он завершил свое прощальное слово знаменитым периодом, который вошел во все хрестоматии:
«Прощай, царственный храм… Прощай, храм Святых Апостолов… Прощай, епископский престол.
Прощай, великий город, прославленный надежностию веры и любовью ко Иисусу Христу.
Прощайте, Запад и Восток, ибо за вас я боролся, и вы воздвигли на меня брани.
Прощайте, дети мои, храните сокровища, вам доверенные. Вспомяните о моих мытарствах, и да пребудет с вами милость Господа нашего Иисуса Христа».
Григорий составил завещание, текст его дошел до нас. Он завещал все свое состояние «православной церкви назианской, дабы пеклась о бедняках, на оную церковь надежду имеющих». Он вернулся в родной город, недолгое время руководительствовал там, подыскал епископа и удалился в Назианз, где владела
землей его семья; там он до самой смерти предавался сочинительству и созерцанию. Умер Григорий в 390 г.СОЧИНЕНИЯ
От позднего периода его жизни сохранилась переписка и стихи. Большая часть писем (общим числом 445) написана им из последнего уединения. Он сам составил из них собрание для своего внучатого племянника. Письма, как правило, короткие, и слог их безупречен: Григорий — мастер эпистолярного жанра. Письму должно, полагал Григорий, иметь четыре свойства: «краткость, ясность, обаяние и простоту». Вот его ответ софисту, который посчитал себя обиженным:
«Увы мне, невежде. Сколь же я неловок и неучтив! Я укорял софиста за гордыню его, а сам упустил из виду обычнейшее присловье: зачем лысому стукаться лбом с бараном? Впредь буду помнить свое место».
Переписка Григория — ключ к его внутреннему облику. Для друзей он изыскивает особые слова, слог его изобилует находками: «Ты — мое дыхание, и я живу лишь надеждою свидеться с тобой» (Письмо 6); «У каждого своя слабость: я пристрастен к дружбе и друзьям» (Письмо 94); «Наяву или во сне меня волнует только то, что касается тебя» (Письмо 171).
Многочисленны его рекомендательные письма, ибо знакомства его были широки, а заступничество действенно. Видя страдание или нужду, епископ не мог не придти на помощь; особенно его огорчали грубость и неблагодарность. Письма — свидетельство прежде всего его человеческой чуткости. В нем, казалось бы, излишне занятом собой, милосердие все же преобладало, и чужие нужды были ему ближе своих.
С первого до последнего дня он жил поэзией. Главные поэмы написаны им на склоне лет. В них сказывается апологетическое устремление доказать, что христианская культура по своим возможностям ничуть не ниже языческой. К тому же гностики ввели в обычай перелагать вероучение стихами, безнадежно его при этом огрубляя. Арий сочинил целую стихотворную рапсодию с изложением своей доктрины под названием «Талия». Александрийские грузчики, моряки и торговцы распевали его стишки на улицах.
ПОЭТ–ХРИСТИАНИН
Григорий, в свою очередь, написал тридцать восемь догматических поэм, изъясняющих великие истины веры. Особенно ему удались поэмы нравственного содержания. В них он передает тончайшие чувства, повествует о своих радостях, заблуждениях, разочарованиях. Это пространные поэтические медитации. Самая длинная поэма, «Pro vita sua», насчитывает 1949 ямбических стихов. Эта автобиография, обнажающая сокровенную жизнь беспокойного сердца, столь выразительна и проникновенна, что напрашивается сравнение с Августином.
Григорий стремится обновить поэтическую форму (в ту эпоху писались чаще всего вялые, манерные, неодухотворенные стихи), в душевных переживаниях христианина он находит новый источник лирического вдохновения.
Вчера, угнетенный тоской,
один, удалившись от всех,
сидел я в тенистом лесу,
надрываясь сердечною болью.
Мне неведомо, отчего
к облегченью моих скорбей
служат безмолвные речи
к сердцу и в сердце моем.
Ветерок подпевал неумолчным птицам,
и лиственный кров источал душистый покой,
сладостный для сокрушенного сердца.
И тяжелила меня многотрудная боль
бременем, еле посильным.
Буколические мотивы поэт часто заимствует у Гомера и Феокрита, но это лишь обрамление. Душа его впитывает теплое сияние античности, ощущает трепет, пронизавший древний мир со времен Эврипида, вопросы коего о жизни и смерти остались безответными. Григорий внял им и отозвался христианским упованием.
Коль по исходе отсюда