5 Братьев
Шрифт:
10
Крисджен
Задние фары исчезают вдали. Когда рев машин стихает, Залив остается пустынным и тихим, а я захожу в гараж Мейкона. Мой «Ровер» поднят на подъемнике, примерно в шести дюймах от пола, и двух шин не хватает.
Ремонт машины не должен был занять так много времени, но я не жалуюсь. Он занят, и мне вообще повезло, что он за это взялся. Да еще и бесплатно.
Из колонки на полке играет Hozier, и я обхожу машину кругом. На некоторых участках краска зашкурена — везде,
На водительской двери больше нет двухфутовой полосы серебристой краски, которую я вдруг заметила однажды утром, выйдя из дома этим летом. По случайному совпадению, накануне вечером я (в очередной раз) отшила Майло. Наверное, это как-то связано.
Мейкон выходит из дома и останавливается на верхней ступеньке. В одной руке он держит промасленную тряпку, в другой — какую-то автомобильную деталь. Я откашливаюсь.
— Айрон заменил две поврежденные шины, — говорю я, обходя машину. — А что не так с остальными двумя?
Я не собираюсь нервничать. Если он велит мне проваливать, я так и сделаю. Посмотрим, что будет.
Но он продолжает спускаться по лестнице и вместо этого отвечает:
— Они были лысыми.
Я провожаю его взглядом, отмечая темные круги под глазами, которые теперь никуда не исчезают. Я думала, что после того душа он пошел спать. Замечаю на столе пакет с едой — всё еще нераспечатанный.
Я приседаю, поднимая с бетонного пола кусок наждачной бумаги.
Но тут до моих ушей доносится шипение, и я замираю, судорожно вздохнув. По одну сторону от гаражной двери, свернувшись кольцом, сидит змея — серая с черными пятнами. Это же...
Это же...
О, черт.
Я резко перевожу взгляд на Мейкона, но он уже там. Он наклоняется, и я открываю рот, чтобы закричать и остановить его, но он дергает змею за хвост, перехватывает за шею, и я смотрю, как он выходит на улицу и швыряет ее в лес на другой стороне дороги.
Я тяжело дышу, сердце колотится как отбойный молоток, но он разворачивается и направляется обратно к своему верстаку, даже не глядя на меня.
Это была...
Это была...
Какого хрена? У нас тут, конечно, есть дикая природа, но это была ямкоголовая змея. Карликовый гремучник. В шестом классе мы делали проект об опасных животных в нашем районе. Я помню.
Я прижимаю руку ко рту, готовая расстаться с содержимым желудка.
Озираюсь по сторонам, проверяя, нет ли здесь еще змей. Такое ведь не может случаться часто, правда? В Сент-Кармен мы их обычно не видим.
Бросаю взгляд на Мейкона. Он сидит на корточках по другую сторону машины, и я слышу скрежет наждачной бумаги по металлу, словно то, что только что произошло, не могло обернуться трагедией за секунду.
Словно отправиться в одиночку на поиски сбежавшего аллигатора пару недель назад тоже не было безрассудством.
Он продолжает играть со смертью.
Мне требуется мгновение, чтобы прийти в себя, но затем я подхожу к машине с противоположной от него стороны и начинаю зашкуривать небольшую царапину, о которой он, вероятно, даже
не знал. Ему правда не нужно восстанавливать мне краску, но говорить что-либо уже слишком поздно. Теперь ему придется это сделать.Я тру наждачкой небольшую царапину, но уже через пару минут рука начинает гореть. Меняю позу, прикладывая больше усилий. Кончики пальцев покалывает от трения.
Я смотрю на него сквозь пассажирские окна, но когда он поднимает глаза, снова опускаю взгляд. Он меня не выгоняет. Полагаю, это хороший знак.
Но в следующее мгновение он уже стоит надо мной. Я поднимаю глаза и вижу пару перчаток в его руке.
— Я в порядке, — заверяю я его.
— Надень их сейчас же, — говорит он. — У женщин должны быть мягкие руки.
Я выгибаю бровь.
— Почему? Потому что мы нежные создания?
Ой, да ладно...
Но он выплевывает:
— Потому что вы матери.
Я снова смотрю на него, и он впервые за всё время моргает. Затем опускает взгляд.
— Даже когда это не так.
Я не знаю, что это значит, но замираю на месте. Я не мама. И не стану ею в ближайшее время.
Я потираю кончики пальцев большим пальцем, отмечая, что они всё еще мягкие, хотя в ресторане я мою их по сто раз на дню. Пейсли нравится запах лосьона, который Мариетт ставит возле раковины.
Я беру перчатки, затем он стучит по машине ближе к крыше, показывая мне еще одну царапину, о существовании которой я не подозревала.
Я воспринимаю это как приглашение остаться.
Он полирует царапину на крыше, оставшуюся от ветки дерева, которую я как-то задела, а я зашкуриваю пять мелких царапин от бутылки с колой, которую Марс подбросил прямо вверх, и она случайно приземлилась мне на капот. Мейкон приступает к замене двух колес, а я в последний раз осматриваю машину на предмет оставшихся изъянов.
Начинает играть «High Enough» группы Damn Yankees, и я вдруг не могу перестать улыбаться. Немного активнее затираю царапину, погрузившись в свои мысли.
— Мой папа слушал эту музыку, — говорю я. — Когда я была маленькой.
Он сидит на корточках по другую сторону машины, закручивая гайки.
— У него был «Корвет» восьмидесятых, который он купил в колледже, — продолжаю я, — и мне не разрешалось трогать машину, но он купил мне такой детский электромобиль, и я чинила свой, пока он работал над своим.
Я до сих пор отчетливо всё это вижу. Он на подъездной дорожке, моя машинка припаркована позади его.
— Он был розовым — мой, в смысле — и мне нравится розовый, но на той машине было оттенков пятнадцать розового. Выглядело просто ужасно, — я смеюсь вслух, хотя на глаза наворачиваются слезы. — Он пил пиво, а я — клубничную газировку. Прямо на подъездной дорожке. Музыка на полную. Легкий ветерок.
Я сглатываю ком из иголок в горле. Это было идеально.
Я не видела его уже несколько месяцев.
— Тогда он был другим, — говорю я, и мой голос смягчается. — Наверное, он забыл о вещах, которые любил.
Свои любимые группы, свой «Корвет», свои мечты...
— Наверное, я тоже забуду то, что люблю, — я возвращаюсь к зашкуриванию. — Жизнь просто поглощает тебя. Ты теряешь себя. Тот, кем ты был в пять лет — это настоящий ты. До того, как всё начало тебя убивать.
В детстве мой отец не мог быть одержим своим пакетом акций. Он хотел чего-то другого.