1984
Шрифт:
Ах, эти безнадежные и давние мечтанья,
Они прошли, как тот апрельский день.
Но голос твой вновь пробудил воспоминанья,
На сердце опустив надежды тень!
Эту мелодию последние несколько недель распевал весь Лондон. Одна из бесчисленных песенок, подобная тем, что специально для пролов публиковало особое подразделение Департамента музыки. Тексты к песенкам такого рода сочинялись без какого-либо человеческого вмешательства с помощью устройства под названием «версификатор». Но женщина пела настолько мелодично, что ужасная чепуха звучала почти приятно.
Глупость, глупость, какая глупость, снова подумалось ему. Часто встречаться здесь несколько недель и не попасться – просто немыслимо. Но искушение иметь тайное местечко, по-настоящему собственное, в доме, и притом рядом, было слишком велико для них обоих. В течение некоторого времени после того, как они побывали на колокольне в церкви, им никак не удавалось организовать новую встречу. Накануне Недели ненависти сильно удлинили рабочий день. Оставалось еще больше месяца, но ведущиеся обширные и сложные приготовления требовали дополнительных усилий буквально от каждого. В конце концов, они оба сумели взять выходной в один и тот же день после обеда. Они договорились отправиться на полянку в лесу. Накануне вечером они накоротке встретились на улице. Как обычно, Уинстон почти не смотрел на Джулию, двигаясь навстречу ей в толпе, но и бегло брошенного взгляда хватило, чтобы понять: она бледней, чем всегда.
– Ничего не получится, – пробормотала она, как только приблизилась на безопасное, по ее мнению, расстояние для разговора. – Я имею в виду завтра.
– Что такое?
– Завтра днем. Не смогу прийти.
– Почему?
– О, да все, как всегда. На этот раз начали рано.
На мгновенье он дико рассердился. За месяц их близкого знакомства природа его желания изменилась. Вначале в нем было мало настоящей чувственности. Их первый акт любви стал просто волевым действием. Но уже во второй раз все пошло по-другому. Аромат ее волос, вкус ее губ, гладкость кожи словно вошли в него, а может, окружили его особым ореолом. Она стала для него физически необходимой, чем-то, чего он не просто хотел, а на что, как ему казалось, имел право. Когда она сказала, что не сможет прийти, у него возникло чувство, будто она его обманывает. Но именно в этот момент толпа прижала их друг к другу, и их руки случайно встретились. Она быстро сжала его руку кончиками пальцев, и этот жест показался ему проявлением не столько желания, сколько просто любви. Он вдруг подумал, что когда ты живешь с женщиной, без таких разочарований не обойтись – это нормальная, повторяющаяся время от времени ситуация; и глубокая нежность, никогда не испытываемая им прежде, внезапно охватила его. Ему захотелось, чтобы они были женаты уже лет десять. Он хотел гулять с ней по улицам, как сейчас, но только открыто и без страха, говорить о простых вещах, покупать всякую ерунду для домашнего хозяйства. А более всего он мечтал о каком-нибудь местечке, где они могли бы оставаться вдвоем и не воспринимать каждую встречу как обязанность заняться любовью. Но не в эту минуту, а на следующий день ему снова пришла в голову мысль об аренде комнаты у мистера Чаррингтона. Когда он поделился задумкой с Джулией, она почему-то сразу же согласилась. А ведь они оба знали – это безумие. Будто они намеренно делают шаг к могиле. Сидя в ожидании на краю кровати, он снова подумал о подвалах Министерства любви. Любопытно, как предопределенный ужас то входит в твое сознание, то покидает его. А ведь там, в будущем, тебя поджидает неминуемая смерть, и это так же верно, как то, что за 99 идет 100. Никому смерти не избежать, но можно ее отсрочить; однако вместо этого ты снова и снова таким сознательным и диким поступком сам сокращаешь время ее наступления.
Вот послышались быстрые шаги на лестнице. Джулия влетела в комнату. Она принесла с собой сумку для инструментов из грубой коричневой парусины – такую, с какой, как он иной раз видел, она ходила туда-сюда по Министерству. Он бросился обнять ее, но она поспешно отстранилась, отчасти потому, что все еще держала сумку.
– Секундочку, – сказала она. – Хочу показать тебе, что я принесла. Это ты притащил отвратительный кофе «Победа»? Конечно, ты. Отнеси его обратно: он нам не нужен. Смотри-ка сюда.
Она встала на колени, открыла сумку и выбросила гаечные ключи и отвертки, лежащие сверху. Под ними находилось несколько аккуратных бумажных пакетов. Первый пакет, который она протянула Уинстону, вызвал у него странное, но смутно знакомое ощущение. Он был наполнен каким-то тяжелым, похожим на песок веществом, который проминался под
пальцами всякий раз, когда ты его трогаешь.– А это не сахар? – спросил он.
– Настоящий сахар. Не сахарин, а сахар. А вот еще батон хлеба – правильного белого хлеба, а не этой чертовой подошвы – и маленькая баночка варенья. А еще банка молока, и вот, смотри! Вот чем реально горжусь. Мне пришлось завернуть это в мешковину, потому что…
Ей не нужно было объяснять ему, почему она завернула это в тряпку. Запах уже успел распространиться по комнате – густой, насыщенный аромат, который казался атрибутом его раннего детства и с которым он однажды случайно встретился совсем недавно: вдруг им потянуло из прохода перед тем, как захлопнулась дверь, он таинственным образом проник на оживленную улицу, ощущался всего мгновенье и снова исчез.
– Это кофе, – пробормотал он, – настоящий кофе.
– Кофе для членов Внутренней партии. Тут целый килограмм, – заметила она.
– Как ты ухитрилась все это достать?
– Продукты для членов Внутренней партии. Эти свиньи ни в чем не знают отказа, ни в чем. Но, конечно, рядом кормятся официанты, прислуга и прочий персонал. Смотри, у меня еще и маленький пакетик чая есть.
Уинстон опустился на корточки рядом с ней. Он надорвал уголок пакетика.
– Настоящий чай, не лист черной смородины.
– В последнее время чая много. Вроде как Индию захватили или что-то в этом роде, – неопределенно сказала она. – Послушай, дорогой. Я хочу, чтобы ты отвернулся на три минуты. Иди и сядь с другой стороны кровати. Только не подходи слишком близко к окну. И не поворачивайся, пока я не скажу.
Уинстон рассеянно смотрел сквозь кисейную занавеску. Внизу, во дворе, краснорукая жещина все еще продолжала ходить то туда, то сюда от корыта к веревке и обратно. Она вытащила изо рта две очередные прищепки и с чувством запела:
Все говорят, что время лечит,
Все говорят, что можно все забыть;
Но стоит вспомнить твои сладки речи,
И сердце будет долго-долго ныть.
Видимо, она знала эту глупую песенку наизусть. Ее голос плыл вверх, распространяясь в сладком летнем воздухе – мелодичный голос, наполненный нотками какой-то счастливой печали. Возникало ощущение, что она хотела бы, чтобы этот июньский вечер не кончался, чтобы запас одежды был неисчерпаемым, чтобы она тысячу лет оставалась здесь, развешивая пеленки и напевая глупые слова. Ему вдруг пришел в голову любопытный факт: он никогда не слышал, чтобы член Партии вдруг запел сам для себя. Это казалось легким нарушением ортодоксальности, опасным чудачеством, вроде того, когда ты говоришь сам с собой вслух. Возможно, лишь тем, кто на грани голода, есть о чем петь.
– Можешь поворачиваться, – сказала Джулия.
Он повернулся и не сразу узнал ее. На самом деле он ожидал увидеть ее обнаженной. Но она не была обнажена. То, что произошло, было более чем удивительно. Она накрасилась.
Должно быть, она заскочила тайком в один из магазинчиков в пролетарском квартале и купила полный набор косметики. Губы ее приобрели насыщенный красный цвет, щеки она нарумянила, а нос припудрила; а еще она чем-то провела вокруг глаз, и они стали ярче. Не очень умелый макияж, но и Уинстон не был знатоком в этих делах. Он никогда не видел и даже представить не мог партийную женщину с косметикой на лице. Джулия выглядела просто потрясающе. Несколько цветных мазков в нужных местах – и она стала не только намного красивее, но и гораздо женственнее. Ее короткая стрижка и мальчишеский комбинезон только добавляли выразительности. Когда он обнял ее, в ноздри ударил запах искусственной фиалки. Он вспомнил полумрак подвальной кухни и рот-пещеру той женщины. Те же духи, которыми пользовалась та, другая. Но в данный момент это не имело значения.
– И духи! – воскликнул он.
– Да, дорогой, и духи. Знаешь, что я еще собираюсь сделать? Я достану себе настоящую женскую юбку и надену ее вместо этих проклятых штанов. Я надену шелковые чулки и туфли на высоком каблуке! В этой комнате я хочу быть женщиной, а не партийным товарищем.
Они сбросили одежду и улеглись на огромную кровать красного дерева. Он впервые разделся в ее присутствии. До сих пор он слишком стыдился своего бледного и тощего тела с варикозными венами, выступающими на икрах, и бесцветного пятна на лодыжке. Простыней не постелили, но одеяло, на котором они лежали, было потрепанным и мягким, а размеры кровати и пружинистый матрас безмерно удивили обоих.