Современная проза

Понж воздает дань чувству меры классиков и просветителей (Горацию и Буало, Бюффону и Монтескье), хотя и осуждает их непреложный позитивизм. Он безжалостно отвергает «мазохистскую» метафизику Паскаля, но восхищается изящной лаконичностью Лафонтена. Лукреций позволяет ему выверить свою концепцию «элементарной»…

Из личного: В самом центре Рима, в галерее на пьяцца Колонна, на куске расстеленного рядна спала старушка; в ногах у нее примостился маленький щенок. А рядом, на асфальте, лежал лист бумаги с надписью: «У меня нет дома. Не беспокойте меня!» На одной из колонн здания, выходящего на столичную площадь…

– Обещай, что не пойдешь замуж за негра, – говорит он. – Папа, не волнуйся, – говорит девушка и гладит мужчину по руке. – Дай слово, – говорит мужчина. – Даю слово, – говорит девушка. Крупным планом – скрещенные за спиной…

Владимир Ильич плюнул на каменную мостовую. В его скромную квартирку на Шпигельгассе никогда не заходило солнце, и Надя в этом вечном каменном мешке сильно кашляла. Закашляла она и сейчас. А когда перестанет? Все женщины, которых он знал, кашляли. А он не топил из экономии печки: русские, голландки…

– Намного богаче, – повторил Перси. – Помню, я читал в справочнике, – решился Джон, – что в Америке есть один человек с годовым доходом пять миллионов и четверо, у кого свыше трех миллионов… – Тоже мне богачи. – Перси брезгливо скривил рот. – Крохоборы-капиталистики, банкиришки, торгаши и ростовщики.…

Мэй вновь окинула взглядом попутчиков. В душе всколыхнулась обида: у нее такое же право сидеть здесь, как и у остальных. Может, они с Джо и сироты, зато в Америке у них есть покровитель, который готов дать им будущее. И хотя добра они нажили немного, у Мэй есть Джо, у Джо – Мэй, а их главное сокровище…

День четырнадцатого августа выдался пасмурным, с утра моросил мелкий дождь и было довольно прохладно. Листья окрестных деревьев зябко трепетали на ветру в предчувствии скорых заморозков и уже кое-где кроны их были довольно густо окрашены охрой. После утреннего чаю в семействах Волховитиновых и Гельвигов…

Наконец я захлопнул блокнот, оттолкнулся ногами от пола и впрыгнул в низкую боевую стойку. Ушуистские полукеды мягко спружинили о ковёр. Елисей лениво приоткрыл один глаз – ну-ну, хозяин, крут, крут, нечего сказать – перекатился через спину и повторил мой прыжок. Победоносно глянул на меня – извечный…

А на следующий день я потерял мобильный телефон. Вот это был кошмар! Понятное дело, что купить новый аппарат и восстановить связь дело нетрудное. Но вместе с аппаратом канули многие контакты, а главное – за день рождения я получил более пятисот эсэмэс-сообщений, на которые собирался хоть как-то ответить…

Разумеется, Сьюки совершенно боготворила и обожала своих девчонок, но спланировать три масштабные свадьбы за без малого два года – изнурительная, нескончаемая, круглосуточная работа: девичники, подбор фасонов, магазины, примерки, приглашения, встречи с поварами и официантами, рассадка за столы, заказ…

Он стоит на стуле. Под самым потолком. Его рыжие волосы слегка касаются белого пластика, имитирующего идеальную побелку. Его глаза находятся на высоте трёх метров, когда, судорожно царапнув кадыком пересохшее горло, он опускает взгляд вниз. Он видит люстру, снятую с крюка и лежащую в ванне. Он видит…

Я смотрю на его маленькое, морщинистое лицо состарившегося ребенка. Вчера он тоже всю ночь не спал и вернулся домой под утро осунувшийся. Он объяснил, что ему пришлось до утра доделывать свою работу. Хотя он выглядел уставшим, в глубине расслабленного лица темнело напряжение. Это означало, что он уйдет.…

На втором этаже, на двери комнаты 31 была прикреплена табличка: ПРИЕМ ЗАЯВЛЕНИЙ Остановившись у этой двери, я подумал о Нине, жене Юлиуса Бруммера: я любил ее, и знал за что. Затем я подумал о Юлиусе Бруммере: я ненавидел его, и знал за что. О Нине я подумал вскользь — о ее муже размышлял…

В следующий миг он скорее почувствовал, чем услышал глухой звук удара и острую боль в плече. В голове его бухнул колокол, — который всегда по ком — нибудь звонит, но только не по тому, по кому следовало бы, — а потом наступила гулкая тьма. Придя в себя, Иван Афанасьевич ощутил ноющую боль в предплечье…

Когда он попытался оторвать гуголку от моей головы, я уничтожил его. Не знаю, как это случилось и чем я его уничтожил. Возможно, разрядом разума или напряжением воли. А может быть, это гуголка всё сделала за меня. Когда Мойбывшийдругсерёга упал, волосы на его голове вдруг отвалились, подобно старой,…

Он стоял на выступе скалы, спиной к степняк уходящей в ее глубину дороге, на старых картах называемой Большой караванной или Хивинской, а ныне ведущей в аэропорт, стоял, повернувшись лицом к морю, такому же пустынному, как эта степь, до самого горизонта простертого тяжелым синим пластом, — стоял, всматриваясь…

Марин пел цветущим долинам, и в плотном, спрессованном жарой, воздухе звуки его голоса доносились до самого неба, где соперничали с ораторией звёзд, вечной и величественной, но медлительной и почти неслышимой из-за громких песен и звучаний земли. Могущественное небо не могло не замечать, что в песнях…

Во-первых, они французы. Во-вторых, они государственные служащие, которых невозможно уволить. Даже если они целыми днями будут бить баклуши или отправлять письма в бумагорезку, самое худшее, что их ожидает, – перевод в какой-нибудь отдаленный форпост французской империи вроде Таити или Кале. …

*** Я сидела на ступеньках лестницы под залепленным скотчем стеклянным навесом, и коленки мои все еще дрожали, а гроза, висевшая в воздухе, по-прежнему готова была вот-вот разразиться, но медлила. Я следила за ним глазами: он встал, потянулся и пошел на кухню мне за сигаретой. Он был моего роста,…

В тягостной тишине звучал один-единственный голос. Несоразмерно громкий, но в то же время как бы придушенный, ларингитно-гундосый. Бубу-бу. Голос принадлежал другу жениха. Блекло-рыжеватый, зеленоглазенький такой приятель, в кургузом костюме, с траурной креповой повязкой на рукаве. По фамилии Канцеляров.…