Знамя Победы
Шрифт:
Фашисты оказались отзывчивыми и просьбу ее выполнили.
Насколько была правдива эта история и была ли она вообще – не знаю. Почти каждый из нас так или иначе был затронут, ранен войной. Хотя она была еще далеко от окончания, успела ужалить многих, очень многих. У кого-то погиб на фронте отец, у кого-то брат, у кого-то на оккупированной врагом территории оказались родные и близкие… Рассказывать о своих бедах, горестях – перекладывать их тяжесть на души и сердца друзей-товарищей. А их, бед, горестей, хватало у каждого и своих. Да и где гарантия того, что суровые, только что вышедшие из боя или идущие в бой парни не посчитают тебя нытиком… Расспрашивать друга, товарища, почему он хмурится, скрипит зубами, – копаться
Так что все переживания, все боли свои каждый из нас нес в себе и выплескивал, выдыхал их только при встрече с врагом. И поверь мне, горячими, очень горячими, огненными, обжигающими были эти выдохи…
Сожженные фашистами города и села, наполненные пережитым горем глаза женщин и детей просили, требовали отмщения.
…Мы хоронили павших в боях товарищей, хоронили без слез. Без прощальных речей, с одной клятвой павшим: «Отомстим!»
…Я, наверное, усыпил тебя, Сынок… Оно ведь нам, старикам, только разговориться, удариться в свои воспоминания, а там – не остановишься…
– А я вот слушаю вас, Сергей Сергеевич, и думаю: до чего же мы, люди, особенно молодые, нелюбопытные, не сказать хуже – равнодушные… Почему?
Вот заговорили мы о моем отце. Всю войну он прошел, проехал на своей полуторке. Сколько всего повидал, испытал. Контужен был. После войны, можно сказать, до последнего своего дня работал, ходил, он сам так и говорил – «ходил», как моряки о себе говорят, в дальние рейсы. С работы домой, как правило, возвращался поздно. Приедет – а мы уже спим. В рейс тоже раным-рано отправлялся – в четыре-пять часов утра. Он в рейс – мы спим. В воскресенье тоже, бывало, целыми днями с машиной возится. То мотор барахлит, то камеры латать надо. Выпадет свободная минута – по дому дел полно. Отец с мамой всегда, хоть небольшое, хозяйство имели: корову, теленка, свинью, кур. Ну и, как у всех селян, у нас и сегодня огород имеется. Без земли и сейчас не проживешь.
Так, в работе, в заботах разных, дни, недели, месяцы, годы не шли – летели.
Заговорит иногда батя между делом о войне, – а говорить, рассказывать о ней он очень не любил, по какому-нибудь случайному поводу мимоходом вспомнит, – мы, хорошо, если вполуха слушаем – нам, пацанам, дурить охота, у нас своих проблем, интересов полно… Да к тому же батя молчуном был – профессия приучила…
В последние годы о войне, о фронтовиках много фильмов появилось, книг, газеты часто пишут, телевидение показывает – как говорят, интерес проснулся… Интерес-то, и верно, проснулся, да только на наши вопросы отвечать скоро некому будет. Фронтовиков все меньше остается. Вот я уже никогда ни о чем отца не спрошу…
– Тут, Сынок, не только вы в своем, так сказать, нелюбопытстве виноваты и не мы, фронтовики, виноваты в том, что не могли, не умели рассказать своим детям о жизни своей фронтовой. Тут сама война виновата. Уж слишком тяжелой, злой, долгой, кровавой была – не опишешь, не расскажешь. Начни вспоминать, рассказывать – сердце не выдержит…
Тем более что наши сердца ей же, войной, истерзаны.
Сергей Сергеевич встал, подошел к окну, посмотрел в темноту. Окно нашей комнаты выходило в сторону леса и речушки. Окна жилых и лечебных корпусов из нашего окна были не видны.
Гром затих. Отблески далеких молний перестали озарять горизонт.
– Вот такая же темнота и тишина встретила нас на подходе к Днепру, – тихо сказал Сергей Сергеевич. – Ни взрыва, ни выстрела…
Командир объявил привал:
– Можно курнуть, но в рукав или в землю. Еще вчера в штабе сказали: «фашисты откатились на правый берег Днепра. Правый берег высокий, намного выше этого. Зароются там в землю, настроят дотов и дзотов и встретят нас с полным фашистским гостеприимством. Надо учесть и то, что все плавсредства они увели на тот берег и форсировать реку нам придется на подручных. Саперы подтягивают плоты. Есть несколько резиновых лодок,
но их мало. Мы – моряки. И нас это не должно пугать. При необходимости будем форсировать вплавь – на корягах, бревнах, ящиках. На берегу всего этого много. И при наступлении, и при отступлении мусора остается много. Все за собой не потащишь.Одолеем. Главное, не дрейфить.
Да, еще одно учесть надо. На том, высоком берегу больше, чем на этом, затопляемом, всяких довоенных построек – домов, сараев, амбаров. И конечно же каждый дом, сарай может крепостью оказаться…
Я думаю, теперь всем понятно, к чему я разговор веду. Прямо сейчас, без передышки, в штабе сказали, надо троим-четверым из нас перебраться, переплыть на ту сторону, спрятаться там, затаиться до рассвета и пронаблюдать, разведать, где немцы сделали огневые точки, где их траншеи, пронаблюдать за ближайшими дорогами, строениями. Наверняка везде есть засады, минные поля… Без боя немцы Днепр не отдадут. Собьем их с днепровских высот – покатятся и долго не остановятся. Это и мы понимаем, и они понимают. Драка будет горячая, смертельная. Так вот, ребята, посылать за Днепр приказом никого не хочу и не буду. Там, на той стороне, надо продержаться завтрашний день, а потом, ночью, вернуться обратно с разведданными.
У нас есть шлюпка, четырехместная. Саперы подготовили. У берега в кустах спрятали. Ждут.
Нужны добровольцы!»
…Словно порыв ветра прошелестел над ротой:
«Я-я-я-я-я-я-я-я-я…»
«Я же сказал: лодка четырехместная, рыбацкая, больше четырех человек не выдержит».
…В числе отобранных командиром, оказался я.
Тимофей Кузьмич проводил нас до лодки.
«Лучше бы сам с вами пошел. Душа на разрыв. – Он пожал нам руки и сам оттолкнул лодку от берега. – С Богом! Вернитесь, братцы. Обязательно вернитесь!..»
Честно скажу, плыть на маленькой, черпающей бортами воду лодке в абсолютную темноту и тишину было жутковато. Мы привыкли подниматься в атаки. Вставали и шли под пули и взрывы снарядов и днем и ночью. Горела земля. Горело небо. Но все было привычно и обычно. А тут…
…Бесшумно опускались в воду весла. Греб ими бывший боцман Василий Дубков. А наши боцманы веслами работать умели. На средней банке (скамейке) сидели автоматчики Виктор Козырин и Володя Субачев. Володя был младшим из нас. Службу он начинал юнгой. Его вывезли из Ленинграда в самом начале блокады. В Ленинграде остались его мать, сестра и бабушка. Там же, под Ленинградом, воевал его отец. Ни о ком из них Володя ничего не знал. Володя жил одной мечтой: как можно быстрее разбить врага, вернуться в Ленинград и найти там всех родных, которые конечно же живы и ждут его.
По званию да и по возрасту я был старше Василия, Виктора и конечно же Володи. Всего месяца два назад мне присвоили звание старшины 1-й статьи. Я с гордостью пришил на форменку погоны с тремя лычками. И звания, и награды мы получали недаром…
Гордились мы и своей формой. В трудный, решающий момент боя, отбивая вражескую атаку или поднимаясь в атаку, матросы снимали каски, вынимали из вещмешков, из-за пазух бескозырки, распахивали бушлаты, чтобы враг видел тельняшки, и фашисты, ну скажем так, не радовались встрече с нами.
Отправляясь в разведку, мы тоже надели бескозырки и чистые тельняшки.
– Умирать, так с музыкой, – пошутил Виктор Козырин. И мы согласились с ним.
– Умереть проще всего, – одернул его Сударев. – Выполнить работу и вернуться – труднее. Но надо, братцы, надо! – Последние слова командира относились ко всем нам.
…Сидя на корме, вглядываясь в силуэты ребят и в темноту, плотно прикрывающую правый берег реки, на котором нас ждал наверняка зарывшийся в землю, вооруженный до зубов враг, я вновь и вновь вспоминал слова командира: «Умереть проще всего. Надо выполнить работу. Надо выполнить работу. Надо выполнить работу!..»