Зигзаг неудачи
Шрифт:
– Разберемся, – уверенно сказала я. – Тут такая история получается…
История действительно была странная и отдавала мистикой. После успешного ликбеза с помощью технически усовершенствованного процесса вещания с того света покойной матери графини Дашковской-Винтер-Келлер я окончательно перестала верить в мистику. Но в данном случае… Хотя в данном случае мистикой, пожалуй, тоже не пахло. Ну если чуть-чуть. Скорее всего, неприятный запах шел от простого совпадения.
Дня три назад мне пришлось заехать к мужу в отделение. Тем утром сборы на работу, как всегда, были недолги. В результате я всего-навсего вылетела в коридор в тапках. Заметила это только в лифте, и то благодаря тому что Димка в моих глазах неожиданно вырос. Понеслась переобуваться и забыла дома
Дмитрий Николаевич встретил меня в вестибюле и повел к себе в кабинет без нотаций. А я умолчала о забытых ключах. Он решил, что я соскучилась. В кресле под фикусом сидела женщина, которая при появлении моего мужа встала. Димка невольно притормозил, я бессловесным придатком торчала сзади. Дамы было много. Высокая, полная, но вся какая-то ладная, сбитая – без видимых жировых отложений, так часто уродующих женщин. И лицо… Лицо у нее было красивое, холеное, хотя формой и напоминало луну в период полнолуния. Густые темные волосы, закручены и уложены в узел на затылке. Я успела предположить, что они, наверное, крашеные. В шестьдесят плюс-минус еще пара лет положено седеть. Впрочем, даме могло быть и меньше. Хирургическая палата – не место для расцвета красоты и обаяния.
Мне стало не по себе, чувствовала, что мешаю. Пришлось отступить подальше и принять вид бедной родственницы, не важно чьей. Но неприятное чувство не исчезало. Дама увлеченно разговаривала с Дмитрием Николаевичем, на меня не смотрела, но мне казалось, что ее глаза обшаривают каждый уголок моей души в поисках… Не знаю, что они там искали. Не зря говорят, что чужая душа – потемки. Возможно, дама просто заблудилась.
А теперь о ее глазах… Мне невольно пришлось на них взглянуть – муж поманил рукой, и я нехотя подошла.
– Вот, Иришка, познакомься. Это и есть Лопухова Серафима Игнатьевна. Очень интересный человек. Перенесла достаточно сложную операцию и теперь – молодцом! Совершенно здорова. Через недельку на выписку.
Серафима Игнатьевна милостиво кивнула мне головой и уставилась на меня приветливым взглядом. Вернее, ему следовало быть таковым, поскольку губы дамы были растянуты в улыбке, демонстрирующей прекрасные (неужели свои?!) зубы. Но вот глаза… Скорее всего, это результат того, что Серафима Игнатьевна стояла спиной к окну. Глаза казались черными, без зрачков и поэтому бездонными. По спине невольно пробежали мурашки. Мне стало не то чтобы совсем страшно, но достаточно жутковато даже за широкой спиной мужа.
– Ира, подожди меня здесь вместе с Серафимой Игнатьевной, я быстро – возьму результат ультразвука. А ты пока объясни моей милой пациентке, что я терпеть не могу самое синее в мире Черное море. Серафима Игнатьевна настойчиво приглашает нас в свой домик на отдых.
Я проводила глазами быстро удаляющуюся фигуру мужа в зеленом хирургическом прикиде. Под мотив песенки про кузнечика. Ну, который «совсем как огуречик – зелененький он был». Пела, естественно, только душой. Затем обреченно обернулась к Серафиме, стараясь смотреть исключительно на кончик ее уха. В голове предательски вертелись мысли о шестикрылом Серафиме. Из Пушкинского «Пророка», которому он явился на перепутье. Впрочем, Серафим не был женщиной и обладал, судя по откровению пророка Исайи в главе шестой его книги, шестью крыльями. Одной парой прикрывал лицо, второй – ноги, а с помощью третьей пары летал.
– Дмитрий Николаевич ошибается, – печально произнесла дама.
Я невольно взглянула ей в глаза. И удивилась: глаза у Серафимы Игнатьевны были самые обыкновенные – карие. Со зрачками и легкой паутинкой морщинок в уголках. Вероятно, мое удивление очень явственно проступило на лице, и женщина засмеялась. Я встрепенулась и постаралась улыбнуться:
– Дмитрий Николаевич не
может ошибаться. Он действительно ни за какие коврижки не поедет отдыхать на море. Его крепкая нервная система моментально дает сбой от перспективы тупых хождений к морю и обратно, долгого процесса ничегонеделания на пляже и огромного скопления народа на ограниченном пространстве. Усугубляет ситуацию и плавание в антисанитарных условиях. Муж хорошо знает о несовершенстве канализационной системы в городах и весях прибрежных районов. Что же касается меня, то я полностью с ним солидарна. Меня на море и палкой не загонишь. Предпочитаю для отдыха исключительно среднюю полосу.– Я могла бы с вами поспорить, вы оба определенно не правы. Могла бы… Но не буду, поскольку уверена в своей правоте. А что, если в ближайшее время вы все-таки отправитесь на столь ненавистный вам юг?
– Ну, если только нас насильно этапируют… – попыталась я отшутиться. Похоже, дама не совсем пришла в себя после наркоза и спустя две недели все еще остатками в голову шибает.
Серафима Игнатьевна лучилась обаянием. В выражении ее лица я не нашла ничего похожего на насмешку, скорее это была легкая дымка грусти. Тем не менее женщина вызывала непонятную мне самой реакцию отторжения. Казалось, что она играет собственноручно написанную для себя роль и одновременно наблюдает за игрой и зрителями со стороны. Хотелось побыстрее с ней распрощаться. Или, на крайний случай, отгородиться ширмой. Именно такой, какую уронили рядом с нами два медбрата на третьего, выполнявшего роль штурмана. Я была им благодарна, позволили отвлечься на постороннюю тему – о земном притяжении.
Ширму благополучно унесли. Я повернулась к собеседнице с твердым намерением продолжить обсуждение земного магнетизма, но рядом никого не обнаружила. «Улетела… – ахнула я про себя, оборвав на полуслове очередную умную фразу. – Молниеносно и бесшумно. Не иначе как на всех шести крыльях».
– Вы с Дмитрием Николаевичем зря ополчились на море. Под Туапсе есть прекрасные места. В одном из таких стоит мой дом.
Голос Серафимы, покровительственно и насмешливо, звучал за спиной.
«Опять прилетела, – с внутренним неудовольствием отметила я, решив дать окончательный отпор всем поползновениям пациентки мужа затащить нас в гости. – Туапсе – это уж слишком!»
– «В тишине ловила я рассветы из морской неласковой воды. На песке прибрежном это лето и мои печатало следы», – прозвучало так знакомо и проникновенно, что я сначала испугалась. Предположила, что десять лет назад Серафима Игнатьевна отдыхала вместе с нами в пансионате «Лазурный рай». Там я ее и достала этим привязавшимся четверостишием. В качестве случайного слушателя. Потом решила, что это Дмитрий Николаевич расстарался – поведал свою историю нелюбви к отдыху на море, и мне грешно обижать человека, влюбленного в свои родные места. Следовало переменить тон. И тему. Ляпнула первое, что пришло в голову:
– А на Таити… Вы бывали на Таити?
(Ох уж этот попугай Кеша!)
Серафима Игнатьевна улыбнулась и отрицательно покачала головой. Этот жест неожиданно вызвал у меня необоснованное чувство острой жалости, а следом – глухое раздражение.
– Я тоже. Словом, на Таити в Тихом океане вообще не бывает приливов и отливов. А вот в заливе Фанди, отделяющем канадский полуостров от американского штата Мэн, приливы и отливы достигают почти пятнадцати метров. Представляете, Серафима Игнатьевна, задумаешься в предрассветный час на берегу этого залива, а потом…
– Положим, вам не стоит опасаться последствий. Уверена, вы прекрасно держитесь на воде. И не стоит на меня сердиться. Когда Дмитрий Николаевич вернется, передайте ему, пожалуйста, что я ушла в палату. Не сомневаюсь, что результат обследования прекрасный.
Бесшумной летящей походкой, сверкая полами голубого стеганого халата, Серафима удалялась в глубь длинного коридора, оставляя в моей душе неприятный осадок от моей предвзятости и чувство, что эта дама просто читала мои мысли. По мере ее удаления таяло и раздражение. В конце концов осталось только полное недоумение по поводу причины его появления. Сейчас, по прошествии длительного времени, я понимаю, что реакция отторжения была интуитивным предупреждением об опасности. Вплоть до позднего вечера меня терзало непонятное беспокойство.