Закон Талиона
Шрифт:
Действующие лица разбежались, пятачок опустел.
Улица, по одну сторону которой располагалась засаженная кустарником и юными де-ревцами площадка, казалась довольно широкой за счёт пешеходных тротуаров. Ширина же проезжей части — только-только разъехаться двум встречным авто — вынуждала владельцев самодвижущихся экипажей различного качества и достоинства, желающих припарковаться, заползать колёсами на невысокие бордюры и теснить пешеходов. Пешеходы проблему по-нимали и не обращали внимания на приткнувшиеся там-сям агрегаты. Какие-то отъезжали, какие-то проплывали мимо, какие-то парковались — всё это походило на неспешное, вдумчивое перемещение шахматных фигур по игровому полю.
Немудрено, что пожилая, тёмно-серая "Тоёта" с тонированными стёклами, спрыгнув-шая с тротуара, никого не заинтересовала. Невзрачная и несовременная
Мартын двигался неспешно, вслушиваясь в пустопорожнюю болтовню своих прихле-бателей, раздумывал о том, как преподнести им своё безоговорочное отступление и вдруг понял, что они вообще ничего не помнят об инциденте на площади — типа распили бутылоч-ку и отправились дальше. Вожак порадовался и озадачился одновременно. Это хорошо, но странно.
Мартын — Александр Мартынов — к двадцати годам успел побывать на зоне и то, что в данный момент он всё ещё находился на свободе, а не мотал срок по третьему разу, объяс-нялось вовсе не случайным недосмотром милиции или её натуральным пофигизмом, и даже не его мифической неуловимостью. Не-ет, не желал он больше чалиться, и статус вора в законе или лидера преступной группы его не прельщал — не по нутру. На таких должностях либо ты мочишь, либо тебя — вот и весь выбор. Впрочем, многим казалось, что его карьера развивается по стандартному сценарию. Многим, но не ему самому. С раннего детства, ещё с голоштанного возраста необходимость крутиться, чтобы выжить, воспитала в нём удиви-тельную приспособляемость, сформировала, в конце концов, хитрый, изворотливый ум. Вот этим самым умом он понимал, что ни в какие самостоятельные лидеры ему не выйти — не дадут, подомнут, возьмут под крыло и сделают из него обычного боевика, голыми руками разгребающего горячие угли, чтобы поднести хозяину лакомый кусок. Фиг им всем! Мартын был себе на уме. Из ума не выходила беседа с одним авторитетным человеком.
Опираясь на зоновский опыт, Мартын сумел сколотить уличную стаю из числа самых туповатых, агрессивных пацанов, жаждущих романтики и приключений. Парни, не способ-ные реализовать свои амбиции на другом уровне, охотно признали в нём вожака. Шайка-лейка наводила страх на матерей-одиночек, вытягивающих на тщедушных плечах своих "трудных" чад, на забитых мужичков-пенсионеров — тихих алкоголиков, перебивающихся рюмашечкой на розлив. Короче, на тех, кто не мог сам постоять за себя, и кого власть обере-гать не собиралась в силу их общественной незначительности. Однако если бы обыватель надумал проанализировать деятельность так называемой банды, он бы с удивлением заме-тил, что за стаей не числится сколь-нибудь явных уголовно наказуемых деяний. Хитрая так-тика как раз в том и заключалась — зарабатывая авторитет, он умело лавировал между зако-нами воровскими и УК РФ. Мартынов, получив на зоне права, даже устроился на работу во-дителем на "Газель" в фирму пластиковых окон, чтоб лишний раз не давать ментам повода для зацепок. В тайне от всех он строил далеко идущие планы, а пока… пусть думают, что хотят.
В детстве вечно пьяная мать при заинтересованном участии постоянно меняющихся сожителей так часто и без повода колотила маленького Сашу, что боязнь побоев преврати-лась для Мартынова-младшего в многолетнюю нескончаемую пытку. Во сне ему виделись безжалостные глаза и жёсткие кулаки. Мальчик вздрагивал и кричал.
В восемь лет он сбежал из дому. Его вернули, но причина побега почему-то так и не заинтересовала детскую комнату и общественность. Он опять убежал, его опять вернули, прилепив ярлыки: "трудный ребёнок" и "склонность к бродяжничеству". Когда ярлычок наклеен — всё становится ясным и понятным, избавляя от благородных и мучительных поис-ков, призванных докопаться до причин мальчишеской "трудности". Так и повелось: он убе-гал, его возвращали.
Свои первые
уроки выживания Саша получил в среде беспризорной мелюзги, щебечу-щими стайками порхающей по электричкам и вокзалам. Бегунков развелось — в угаре дележа собственности, озабоченные личным обогащением чиновники как-то упустили вопрос воспитания подрастающего поколения. Люд, раскрывая кошельки, отощавшие под девизом: "чтоб не было бедных", подавал ребятишкам на хлебушек, но это всё, что он мог себе позволить. Нуворишам же, на чумазую, беспризорную братию, копошащуюся по теплотрассам, было наплевать.В двенадцать лет мать уже побаивалась поднимать руку на закалённого в драках сына. К тому времени он сам зарабатывал на пропитание, перетаскивая на оптовом рынке упаков-ки с бодяжной минералкой. Кое-какую одежонку, поношенную, но добротную, подбрасыва-ли сердобольные торговки — единственное, эпизодическое проявление человечности, виден-ное в его короткой пацанячьей жизни. Однако поезд уже ушёл: жалостливые вздохи не мог-ли изменить сформированное мироощущение — на злобной почве не вырастают цветы добра. Сейчас можно сколько угодно распинаться по поводу тяжёлого детства — общество получило то, что заслужило своим бездействием в условиях "переходного периода" — ещё одного гражданина с изуродованным сознанием, сызмальства привитой жестокостью, с накопленной годами злобой. Перепрограммировать искалеченную психику в принципе, наверное, возможно, но для этого нужны особые обстоятельства и сильнейшие потрясения. А где их взять? Однако та встреча запустила новую программу.
В барачных университетах Мартын хорошо усвоил одно незыблемое правило: знать свой шесток, не влезать туда, где можно обломать зубы, а то и потерять голову, поэтому до времени благополучно избегал конфликтов, как с ментами, так и с серьёзными людьми, способными вбить его в землю. С полгода назад он похоронил мать. И хотя, пока она была жива, все воспоминания его детства сливались в однообразный, мутный кошмар, над гробом, по необъяснимой прихоти памяти, в мозгу всплывали картины, когда в редкие моменты просветления, она падала перед маленьким Сашей на колени, целовала покрытые цыпками ручонки, плакала, умоляла простить. Именно над гробом, вглядываясь в неживое, трудно узнаваемое лицо, он ощутил внезапную, острую душевную боль, поняв, что остался совсем один в этом мире. Потом и эта рана затянулась, но сохранился, незаметный, до поры не болезненный рубец.
Мартын, скрипнув зубами, поднял глаза и встретился взглядом с молодым "Есени-ным".
— Братва, — скомандовал он, — канайте без меня, кое-что перетереть надо. Ждите у Лунохода.
"Есенин" под взглядом Мартына сник, скукожился.
— Сань, я же не знал, что так…
Мартынов по-волчьи оскалился.
— Шпиц, ты меня подставил. С тебя откат.
— Поляна за мной, — облечено выдохнул "Есенин".
…Поддатые мужики из СОТОФ растянутой цепочкой — один матёрый впереди; следом джентльмен в кремовом на пару с глыбистым дядей; позади ещё двое матёрых — прошли по улице, свернули за угол и приблизились к стоявшему под парами, отливающему полирован-ным серебром внедорожнику "Лексус". Здесь "кремовый" и "спаситель" попрощались с остальными, похлопали по рукам и, открыв дверцы авто с обеих сторон, загрузились на рос-кошное заднее сиденье. Поджидавший их за рулём широкоплечий водитель в тёмном кос-тюме, повернул голову, заулыбался, подмигнул.
— Здравствуйте, Вячеслав Владимирович. Шикарно выглядите. Особенно тельник, — не-смотря на явную подначку, в голосе парня звучало неподдельное уважение.
Джентльмен хохотнул.
— Дядя Слава у нас конспиратор.
— Не учи отца…, - рокотнул глыбистый.
— Куда теперь? — Спросил водитель.
Джентльмен и депутат задумчиво перебрал пальцами на набалдашнике трости.
— Здесь, вроде, все вопросы решены. Поехали, Саша, в Екатеринбург…э-э, прямо в Кольцово.
Серебристый корабль мигнул левым поворотником, съехал с бордюра и, беззвучно от-чалив, отправился в плавание по асфальтовым рекам.
Джентльмен покосился на соседа.
— Я с тебя стреляюсь, дядя Слава! Если б я тебя не знал, назвал бы твоё вмешательство в уличную разборку донкихотством. Может, объяснишь? Э?
— Витя, — и это депутату ГД! — Витя, ты правильно ставишь вопрос. Те двое меня заин-тересовали. Урка этот — очень и очень испорченный малый; жизнью, хоть и молокосос ещё — битый-перебитый, но в нём, глубоко, сидит человек — наш человек. Я его достану. И маль-чишка тоже…, ну, молод ещё. Пусть мужает.
— Ага, я так и понял, — кивнул хромой депутат, устраивая ногу поудобнее.