Йот Эр. Том 2
Шрифт:
— Слегу снять и тараном бить в двери! — негромкий, твердый голос Ромки всколыхнул парней. Они, разбрасывая уже занявшееся сено и немилосердно обжигая руки, схватили здоровенную слегу, которой это сено было придавлено, — прямо тебе бревнышко, а не обычная жердь, — и с разбегу долбанули в закрытые ворота сарая.
— Как только двери распахнутся, всем лечь! — твердые, властные интонации вселяли в растерявшийся поначалу молодняк уверенность. — Лечь, вжаться в землю, пока я не скомандую: «Бежать»! И тогда бегите со всех ног через лес к военному посту! Бежать, не оглядываться! Не топтаться на месте, иначе вы окажетесь хорошо подсвеченной мишенью! — и все поверили: Вечорек знает, что делать, и они вывернутся из передряги и на этот раз.
Парни снова разогнались, прямо сквозь пламя, и со всей мочи врезали
— Бегнийче! Шибчей! — заорал Ромка, надсаживая голос.
Ребята вскочили, и тут пламя, получившее выход наружу, огненным валом покатилось к открытому дверному проему. Роскошные волосы Нины вспыхнули, как факел. Не отходивший от нее ни на шаг Михась моментально сдернул с себя пиджак и набросил ей на голову, сбивая пламя. Недолго думая он легко, как пушинку, взвалил девушку на плечо и устремился с этой ношей к лесу.
Однако тремя автоматчиками число врагов не исчерпывалось. Темноту разрезали вспышки выстрелов, пули злыми осами жужжали над ухом, а Ромка, медленно отступая вслед бегущим товарищам, огрызался короткими скупыми очередями… Не успели беглецы углубиться в лес, как перестрелка смолка. «Патроны кончились, — решила Нина, и ее сердце сжалось от страха за судьбу товарища. — Может быть, вывернется? И не из таких переделок выходил», — успокаивала она сама себя, тяжело дыша на бегу.
Вместе со взводом жолнежей на грузовиках зетэмповцы вернулись в злополучное село. Ночную тьму уже сменили серые предрассветные сумерки, и потому еще на подходе, у опушки леса, с первой машины смогли заметить распростертого на земле человека. Неужели Роман? Да, это был он. Ромка лежал, весь залитый кровью. Ребята бросились к своему товарищу, склонились над телом… Вблизи было видно, что ему нанесли множество ножевых ран и вдобавок несколько раз пырнули вилами. Товарищи пока не успели толком осознать случившееся, но боль утраты уже сжимала холодной рукой их сердца. Внезапно командир пошевелился и открыл глаза. Каким-то чудом Ромка был еще жив. Он попытался двинуть рукой, но сил ему явно не хватало. Тогда он еле слышно прошептал бледными, бескровными губами:
— Януся… тут… во внутреннем кармане… Для тебя… — и тут же в изнеможении закрыл глаза и замер.
Нина осторожно отвернула полу пиджака. Из внутреннего кармана торчали три гвоздики. Нет, не те, крупные, яркие, пушистые, считай, ничем и не пахнущие, что выращивают во множестве и продают в цветочных магазинах. Простые, маленькие алые гвоздички, со своим неповторимым пряным ароматом… залитые его кровью. Непослушными, враз ослабевшими пальцами девушка вытащила цветы из кармана. Попытка встать не удалась — ноги почему-то отказывались держать ее.
— Срочно в госпиталь! — попыталась крикнуть она. Из горла вырвалось только какое-то сипение, но ребята поняли все и без слов. Потерявшего сознание Ромку со всем предосторожностями, как можно бережнее перенесли в машину и немедленно отправили в Варшаву.
Часовой у входа в штаб Варшавского военного округа, довольно часто видевший Нину входящей и выходящей из здания, на этот раз никак не мог признать в девчонке, одежда которой местами обгорела и была заляпана грязью, прическа растрепана, а лицо покрывали пятна сажи, дочку командующего. Не тратя времени на объяснения, Нина просто снесла его с ног резким ударом и рванула вверх по лестнице. Вдогонку ей запоздало задребезжал пронзительный звонок тревоги, но через несколько секунд она уже распахивала дверь отцовского кабинета.
Увидев дочь в таком виде — одни только жалкие
остатки еще вчера толстенной длинной косы и запах горелых волос сказали ему о многом — Якуб непроизвольно выскочил из-за письменного стола и бросился навстречу к ней. Да дело было даже не в сгоревших волосах и не в обгоревшей одежде — выражение на лице любимой дочери было такое, что его сердце дрогнуло.— Что случилось, Нинуля? — голос его выдавал нешуточную тревогу.
— Со мной — ничего! — отрезала дочка. — А Ромку здорово порезали… В себя не приходит… — она едва сдержала готовые прорваться всхлипывания.
Долгих объяснений отцу не надо было. Он тут же повернулся к столу и схватил телефонную трубку.
— Дежурный?.. Говорит генерал Речницки. Срочно готовьте самолет в Москву… Нет, я не полечу. Нужно доставить в военный госпиталь тяжелораненого.
В тот же день Ромку переправили в столицу СССР, в Центральный военный госпиталь. Однако все усилия врачей с богатым фронтовым опытом оказались тщетными — через три дня, не приходя в сознание, Роман скончался. Слишком серьезны были раны и слишком велика потеря крови.
Мокотовская дельница ZMP пребывала в унынии и растерянности. Как же так? Они, которые жадно ловили каждое его слово (и любой из них готов был заслонить его собой), — они живы. А вышло так, что заслонил их всех собой он один, и вот теперь его нет. Нет больше Ромки, нет командира, за которым они шли в огонь и в воду, который мог выслушать и понять, все объяснить и растолковать. Вот только с Янкой объясниться так и не сумел, хотя заглядывался на нее и обхаживал всячески уже давно…
Последний прощальный подарок — три увядших гвоздички, залитые кровью, — легли на его могилу. У Нины не хватило сил оставить их у себя — так больно рвал душу даже случайный мимолетный взгляд, брошенный на эти цветы. Она не раз задавала себе вопрос — могла бы она ответить Ромке взаимностью, если бы он все-таки решился сделать первый шаг? Наверное, могла бы. Ведь она явно выделяла его среди всех своих знакомых, и если ухаживания и товарищей, и блестящих шляхетных панов, и молодых советских офицеров оставляли ее в лучшем случае равнодушными, то с ним равнодушием и не пахло. Правда, до сих пор она как-то не задумывалось о том, что возможно или невозможно между нею и командиром. И вот смерть оборвала ниточку, которая могла протянуться в будущее. Его больше нет, и уже никогда ничего между ними не будет. Думай — не думай, горюй — не горюй… Но стоит вспомнить его улыбку, как сердце рвет острая, безжалостная боль.
3. За кулисами
Минул август, наступила осень с золотым листопадом, дождями и холодными ветрами. Настало время очередной командировки в Москву. И на этот раз — надолго. Якуб предупредил дочку:
— В Москве предстоит серьезная работа. Будем готовиться к очень ответственному делу.
Покинув вагон варшавского поезда, оставшегося на пути с европейской колеей, генерал Речницкий с дочерью коротали время до пересадки на московский состав в ресторане брестского вокзала. Нина прихлебывала не слишком хорошо приготовленный кофе, понемногу откусывая от лежащего на тарелочке эклера, и со скучающим выражением на лице наблюдала, как отец, расположившийся у буфетной стойки, рассыпает комплименты блондинке-буфетчице. Девица, надо признать, была довольно симпатичная, и Якуб увлекся ею не на шутку, забыв о времени. А между тем до отправления поезда на Москву осталось всего ничего.
Попытки Нины обратить на себя внимание и напомнить о необходимости поторопиться остались безуспешными. Наконец она вскочила со своего места, набросив на плечи новенькую беличью шубку, и решительно направилась к отцу. Этот демарш не остался незамеченным — генерал демонстративно повернулся к ней спиной, давая понять, что не собирается отрываться от своего увлечения.
В этот момент раздался длинный гудок паровоза, возвещающий об отправлении поезда, и Нина, не раздумывая, схватила отца за руку и потащила к выходу. Тот и сам уже опамятовался и стремглав бросился на перрон. Поезд уже набирал ход, и не оставалось другого выхода, как запрыгивать в вагон на ходу. Нине с большим трудом, даже при поддержке отца, удалось удержаться на подножке, вцепившись обеими руками в поручни. А ее беличья шубка, накинутая впопыхах, слетела с плеч и отправилась под колеса следующего вагона…