Ястреб халифа
Шрифт:
– Она не согласится.
– Не согласится на бессмертие?
– Не согласится на бессмертие простой смертной. Жены, ожидающей мужа в одинокой усадьбе.
– Она клялась, что…
– Она могла говорить все что угодно, – отрезал Джунайд. – Но вечность вдали от дворца и власти ее не прельстит.
Тамийа мягко опустилась обратно на подушку, вынула из рукава платок и промокнула глаза. Потом серьезно посмотрела на супруга:
– Ты обязан ему всем, Кассим. И ты, как никто, должен понимать его. Разве нет?
Человек лишь молча кивнул.
– Помоги ему, Кассим.
– Как? – криво усмехнулся Джунайд.
– Помоги
– Когда мы бежали из Ауранна через пустыню, – тихо-тихо начал Джунайд, – ты сказала: если нас нагонят или не хватит воды – мы умрем вместе. Если у нас не выйдет быть вместе в жизни, мы будем вместе в смерти.
– А ты сказал, что будешь молиться об исполнении слова Али, – отозвалась Тамийа.
– Да, – серьезно кивнул Джунайд. – Я так сказал. И скажу это снова, когда придет нужное мгновение. И в жизни, и в смерти я хочу быть с тобой. Я верю в слова Али, который сказал, что жена спасается через мужа.
Сумеречница медленно склонила голову, принимая его решение. А человек сказал:
– А теперь подумай о них, Тамийа. Они даже в смерть не могут войти рука об руку.
Женщина прищурилась и уставилась в лицо мужу страшными, злыми глазами:
– Как ты можешь, Кассим? Как ты можешь верить в этого своего Бога и называть его «милостивым, прощающим»? Посмотри, что Он сделал с Тарегом. Где же тут милосердие?!
Джунайд помолчал и ответил:
– Это две разные вещи, Тамийа. То, что делает Всевышний, – и то, что люди делают Его Именем. Две разные вещи.
И тогда сумеречница уткнулась лицом ему в грудь и разрыдалась. Поглаживая вздрагивающие плечи жены, Джунайд сказал:
– Прости меня, любимая. Прости меня. Но я не могу медлить. Я не могу спасти их любовь, – но у меня пока есть время, чтобы уберечь Айшу, ее сына – и нашу землю.
Тамийа всхлипнула и тихо сказала:
– Кассим. Спроси ее. Спроси эту женщину. И пусть это будет ее выбор, а не твой.
Джунайд долго молчал. Потом проговорил:
– Тогда пусть это будет воистину ее выбор, а не мой и не твой. Обещай мне, Тамийа, что ничего не скажешь Тарегу и не прикажешь предупредить его.
Аураннка вздохнула. И прошептала:
– Обещаю.
Дар ас-Хурам, неделя спустя
Мучительная жара отступала под утро – и тогда Айша засыпала, придвинув к отекающей каплями ледяной стене круглый валик подушки. Она не любила, вертясь на коврах, нечаянно приваливаться к холодному мрамору, и старалась отгораживаться от него майасир и сбитыми в кучу покрывалами. Бессонные душные ночи тянулись пустым, простаивающим и оттого еще более мучительным временем – Тарег уже десять дней как уехал, не сказав ни куда, ни зачем, ни почему.
В темном саду ей прихватывало грудь таким стеснением, такой болью – бестелесной, призрачной, нагоняющей беспросветную тоску, – что Айша прижимала к губам платок и, вернувшись в комнаты, утыкалась лицом в подушки и кричала. Тяжелые мягкие ткани глушили стоны, а ей оставалось лишь в бессильной ярости – что это? откуда берется, почему накатывает эта бесслезная сухость и черное провальное отчаяние? – колотить кулаками в комковатую вату майясир. Хоть бы ты уже вернулся побыстрее,
любимый, где ты, где ты, хабиби, когда мне так плохо…Затянутая занавесом арка мирадора посерела – подступал рассвет. То приоткрывая глаза, то смежая веки, Айша то ли дремала, то ли спала – милосердный мрак плотным покрывалом закутывал и зрение, и разум, измученная непонятным душа растягивалась на сбитых льняных покрывалах рядом с телом.
В соседней комнате – пустой, невольницы спали на галерее, протянуть руку к кувшину с шербетом Айша могла и сама, – послышался шорох. Распахнув глаза, она села. По спине под рубашкой текла капля пота. Долго-долго вслушивалась – мучительно настораживая уши. Услышала – кошачьи шаги на песке садовой дорожки. А потом и длинную сладкую руладу, и плеск равнодушного к ее заботам фонтана, и далекое шлепанье босых ступней в задних комнатах – ну что ж им неймется, спать надо, спать… Шорох не повторился. Послышалось…
Выпустив воздух из груди – оказалось, она сидела, затаив дыхание, – Айша свернулась калачиком на прохладном льне простыней. Потом перевернулась на живот и положила голову на согнутый локоть.
И тут шорох послышался снова – прямо в комнате, со стороны ступеней возвышения. Занавес над ними сняли – и так жара, любая ткань прибавляла духоты. Айша быстро подняла голову и обернулась – никого, серая рассветная хмарь затапливала пустую спальню. Когда же я усну, о Всевышний…
И тут ей на спину кто-то навалился. Взвизгнув, она поддала бедрами, но не сумела сбросить чье-то сильное, хоть и легкое тело – ей намертво прижали оба плеча и принялись мягко щекотать дыханием шею и ухо.
– Тарег, я убью тебя, – свирепо прошипела Айша.
– Я все исправлю, все исправлю, – примирительно замурлыкали в ухо.
И гибкий острый язык принялся за правую мочку – выкусывание сережки было его любимым занятием. Тарег нежно прихватывал ухо губами и зубами, поглаживая ее шевелящиеся бедра, поднимая вверх, к талии, тонкий хлопок рубашки. Айша попыталась брыкнуться еще раз, но ее намертво впечатали в покрывала всеми ребрами – и тут же поцеловали в волосы за ухом и предъявили жемчужинку, положив у самого носа.
– Где ты был, о бедствие из бедствий? Ты пропадаешь, приходишь под утро… ах… пугаешь меня… ах, ой!.. до смерти… какой ты нетерпеливый, оойй…
– Я соскучился…
Быстро, в несколько движений, ей откинули волосы с шеи и вцепились зубами в ворот рубашки. Айша ухватилась за край ковра впереди себя, пальцы скользили на тонком льне покрывала, подушку из-под ее головы он выкинул и с каждым толчком между бедер ее хватка слабела, а внутри таяло – пока она не уронила покорно голову и руки, лишь время от времени прихватывая в горсть простыни, уже и не думая о сопротивлении…
Во время передышки мокрая и совершенно голая Айша решилась пожаловаться:
– Мне было так плохо, так тоскливо, о хабиби, словно какое-то предчувствие пришло – страшно!
Приподнявшись на локте, он с улыбкой заглянул ей в лицо:
– Ну какой же ты все-таки человек… Прилив, Айша! Прилив, какие еще предчувствия!
И, потянувшись через ее груди, вытащил из вороха одежды золотой флакон с рубиновой граненой крышкой – круглый, плоский, с коротким горлышком и тонкими извивами чеканки по ободу маленького диска. Похожий на те, в которые торговцы притираниями разливали иноземные духи.