Встреча с демоном
Шрифт:
А твое творчество? Что уж скрывать, частенько же бывало такое, когда, просто физически устав от работы, ты отказывался от дальнейших поисков и оставлял жить вариант, который и сам считал еще далеко не совершенным. Мало того! Часто чувствовал, как в глубине души ворочается глухое недовольство вообще всем произведением и… не возвращался к нему, а нес для исполнения или издания. Или взять другое. Часто чувствовал, что не все расхваленное людьми достойно тех высоких слов, которыми их осыпали веками, и… боялся признаваться в этом даже себе, не то, чтобы произнести вслух. Ведь произведения эти до тебя хвалили сотни, тысячи людей! Абсолют, так сказать, людского мнения… Или еще: часто чувствовал, что так еще бедно использованы людьми искусства как возможности звуков вообще,
Нет-нет, все! Довольно прохлаждаться на природе! Я еще многое успею сделать…
Сергей Борисович Богатырев. Что-то непонятное происходит в нашей охотницкой компашке. Этот больной артист… Ненормальный какой-то. Слава богу, укатил-таки на своей дурацкой колымаге… Как ошталомные засобирались вдруг домой профессор с композитором и убежали в сторону станции так, будто с ножом за ними гнались.
Да и у меня что-то нехорошо на душе. И на охоту совсем не тянет. Из-за дождей, что ли. Поеду-ка я тоже домой. Да на работу попрошусь до срока. Потрясающе, конечно, но отсюда, издалека, я вдруг так четко увидел все промахи своего рабочего дня за станком, что прямо ужыхнулся: избежать их — можно добавить примерно еще процентов сорок!.. Надо мне в корне пересмотреть весь рабочий цикл. Да и в самом станке, чувствую, обязательно надо кое-что переделать…
Иван Иванович Донцов. Суета сует. Да-с. Несерьезные люди собрались на кордоне у Василия Петровича. По крайней мере, как охотники. Да-с. Из-за непогоды не выходили на озеро — можно, видите ли, промокнуть. Занялись смешной игрой с этим больным артистом — все шушукались по углам да делали загадочные лица. Баловство, простительное молодому человеку Владимиру, но не таким солидным людям. Да-с. Вот у меня в семье — три парня подрастают, весьма серьезные люди. А от чего все идет? Все от воспитания серьезного с детства. Не зря я занимаюсь ими ежечасно…
Впрочем, я, возможно, не совсем прав. Сужу по себе — погода весьма сильно влияет на организм. Тяжело стало по причине дождей, нудно. Пожалуй, тоже направлю стопы в сторону дома. Мысль тут у меня назрела насчет скорейшего откорма свиней. Удивлю единожды Филиппа Маркияновича, председателя нашего. Не то он мне частенько обидные слова, навроде «робота-исполнителя» и «пунктуального механизма», бросает. Будто бы пунктуальность и исполнительность когда-либо такими уж плохими чертами являлись…
Василий Петрович Карасев. Ну что ж, вольному воля. Расхотелось охотиться — ступайте себе домой. А нам не привыкать жить в одиночку средь болот… Тем паче, что мне теперь есть над чем поломать голову — не больно-то заскучаешь.
Болота, болота… Ужель этого до сих пор никто не видел, никто до этого не додумался?! А ты, значит, старый хрыч, всех умней оказался?.. А и чего ж — я тут без малого пятнадцать лет хозяйствую, мне оно и виднее должно быть. Верно же: Сойгинская топь — как наклоненная чашка. Прорыть от нее к Черному оврагу канаву всего на каких-то пятьдесят метров — и сойдет с нее вся вода, и на сотне гектаров можно спокойно брать торф. Ей-же-ей!.. Сколь раз пытался колхоз «Рассвет» добывать тут торф, а все никак, ковырялись с краешку и бросали — топь…
Ах, пойду, пойду, потолкую об этом с Никифорычем. Он мужик умный, должен понять, что даст та канава…
Вот ить чудеса-то какие — о чем я начал думать на старости лет!..
Вместо эпилога
«А-а, зашевелилось осиное гнездо самодовольства!» — все кричало во мне тогда при виде того, как суетливо укладывали вещи профессор и композитор. Не напрасно, значит, сказал Григорий Александрович на второй же день, что, мол, разгонит эту теплую компанию, что, мол, не зря же он Печорин.
— Куды ж вы рано эдак? И непогодь вон кончилась, коренная охота пойдет, — попытался уговорить их дядя Вася. Но Игорь Моисеевич и Максим Максимыч были непреклонны и продолжали
с остервенением заполнять свои вещмешки.Дядя Вася хотел сказать что-то еще, но тут со двора вошел дядя Антип, слуга Григория Александровича, и объявил, что его господин изволит отбыть, карета уже уложена и он просит помочь ему вынести больного.
— Сергей Борисович… И Вы, Иван Иванович, — обратился профессор к токарю и зоотехнику, вдруг вздрогнув, как от прикосновения змеи. — Возьмите это, пожалуйста, на себя… Я… я… просто не могу…
Богатырев ответил, что делать там вдвоем нечего, он один вынесет его без труда и пошел в каморку вслед за дядей Антипом.
Прощанье состоялось у кареты, и было оно такое же странное, как и вся предшествовавшая ему история. Игорь Моисеевич холодно поклонился хозяину кареты, так и не спустившись со ступенек крыльца. Аристократ, что с ним поделаешь… Максим Максимыч нерешительно подошел к нему и крепко пожал руку. Правда, было в этом что-то показное, но таковы уже люди искусства — любят показные жесты. Сергей Богатырев, только что вынесший Григория Александровича на руках как ребенка, покровительственно похлопал его по плечу. Покровительствовать — это слабость физически сильных людей, хотя, на самом деле иногда сами они так смешны по сравнению с подопечным… Иван Иваныч, этот начитанный историческими вещами сухарь, старательно и неумело расшаркался, показывая, что и он не лыком шит, знает старинные приемы приличия. Дядя же Вася — наивное дитя природы! — радый на своем кордоне любой зверушке, не то, чтобы там человеку, даже прослезился, попрощавшись с гостем, хотя раньше и перепугался, узнав, кто вообще такой Печорин…
Меня же Григорий Александрович подозвал к карете сам и сказал вовсе уже непонятные слова:
— А с тобой, Владимир, я не прощаюсь… Мы с тобой еще до-олго будем друзьями… — И резко повернулся к ямщику. — Пошел! Трогай!
Карета выехала из ворот, звонко протарахтела по деревянному настилу через болотистый лужок перед кордоном и скрылась за густыми кустами ивняка.
— Экая чудесная коляска! — пробормотал Максим Максимыч, глядя ей вслед затуманившимися глазами.
А минут через десять, когда мы несколько успокоились, но сидели в большой комнате в неловком отчего-то молчании, все окна вдруг заполнились розовым светом. Я подбежал к окну — розовое сияние полыхало вполнеба и через мгновенье погасло, словно сразу задули громадный пожар.
— Все, — сказал Игорь Моисеевич. — Закрылся розовый флер. Но зато… открылось многое другое…
А проснувшись утром, я увидел в окно, что солнце светит ярко, свежий ветерок срывает первые желтые листья с ближних лип. Увидев эти деревья, я сразу все вспомнил, вскочил с кровати и побежал туда, к липам, где у меня было тщательно запрятано миниатюрное ПТУ-11 (программное телепатическое устройство) — подарок моего старшего брата Саши, который тогда работал инженером технической лаборатории научно-исследовательского института. ПТУ-11 может посылать направленные волны, которые у воспринимающего их человека вызывают галлюцинации-видения, соответствующие заложенной в устройство программе. С ним-то я и решил провести опыт над собравшимися на кордоне у дяди Васи на охотничий сезон. Я долго думал над программой — что бы придумать поинтереснее! — и вдруг мне почему-то вспомнился «Герой нашего времени»… Я заложил в ПТУ программу, спрятал его под липами, направив волновое устройство на кордон, включил устройство и сам включился в эту игру.
Расшвыряв прикрывающие ПТУ листья, я увидел, что устройство уже выключилось. Что ж, так оно и должно быть — игра окончилась. Но, случайно бросив взгляд на счетчик Бремени, я не поверил своим глазам: ПТУ выключилось семьдесят два часа назад! Оказывается… я неправильно поставил норму расхода энергии, и атомные микробатареи сели семьдесят два часа назад… Но ведь Печорин-то уехал только вчера вечером! Это всего каких-то восемь-девять часов…
Я со всех ног побежал обратно на кордон, растормошил дядю Васю и узнал, что Игорь Моисеевич и Максим Максимыч ушли на станцию еще с зарей, а часа два назад ушли и Богатырев с Иваном Ивановичем. Значит, «игра» продолжалась…