Все проплывающие
Шрифт:
Чулан Иваныч занимал место у кафельной печки. Это был высокий широкоплечий красавец с каштановыми вьющимися волосами. Толстуха Смирнова – грудь у нее была явлением геологическим – называла его губы «луком Амура». Всегда чисто одетый и гладко выбритый, с книжкой в руках и карандашом за ухом, тихий и улыбчивый, Чулан Иваныч был, однако, дураком. Двенадцатилетним мальчиком он попал в партизанский отряд, был приставлен к лошадям и однажды получил тяжелую контузию, которая превратила его в инвалида разума. Мальчишки пугали его, крича: «Чулан! Чулан!» – и он с криком бежал куда глаза глядят, забивался в какую-нибудь щель и сидел там, закрыв голову руками.
С утра до вечера он сочинял мемуары и трактаты, которые рассылал по редакциям газет и журналов. В мемуарах он описывал свои подвиги,
Он жил с матерью-инвалидкой и безмужней сестрой Мариной, которая работала дворничихой и держала немалое хозяйство – двух коров, свиней, овец, кроликов и птицу. Чулан Иваныч с утра до вечера чистил хлев и свинарник, задавал корм скотине. Особым его вниманием пользовался павлин Виссарион, которого Марина выменяла как-то у цыган на двух кур. Виссарион признавал хозяином только Чулана и всюду за ним ходил, защищая его от собак и коров. Всем хотелось, конечно, посмотреть на распущенный павлиний хвост, но Виссарион отзывался только на приказ хозяина, знавшего секретное слово, которое хранил в тайне.
Когда на Чулана накатывало, сестра сажала его на цепь. Чулан Иваныч гордился цепью, потому что на цепи сидели все великие мыслители: Карл Маркс сидел на цепи, и Роза Люксембург сидела на цепи, и Ленин сидел на цепи, и Сталин сидел на цепи, и даже Хрущев сидел на цепи, когда был маленьким. Он писал любовные послания соседским девушкам, которых ласково называл «дулями», и бросал их в окно, под ноги прохожим. Записка содержала приглашение на свидание: «Дуля моего сердца! Приходи ко мне на кучу, я тебя там отчебучу!»
В таких случаях сестра приводила ему женщину, которой платила творогом, куриными яйцами или салом, после чего на какое-то время Чулан затихал. Марина – огромная деваха с жидкими волосами на приплюснутом лягушечьем черепе – жаловалась соседкам: «Толстые ему не нравятся! Круглые они, говорит, и горизонтальные. Умник! Девки как девки, все при них, – так нет, вертикальных ему надо! Да за два-то фунта творога какая вертикальная согласится? Вертикальным небось говядину подавай».
Марина была левшой и очень обижалась из-за этого на родителей: «Папиросу приходится в левой держать, а левой я не накуриваюсь». По ночам она взваливала на спину обезножевшую мать и гуляла с нею по улице, а по воскресеньям надевала платье из алого плюша и сидела на лавочке у ворот, лузгая семечки и провожая расфуфыренных женщин недобрым взглядом: «Ишь… гирлянды…» С женщинами она даже на Пасху отказывалась целоваться: «Если две девочки поцелуются, одна из них обязательно станет мальчиком». Но если ее называли девушкой, она обижалась: «Девушки по-за углами шелками трясут да мармелад едят, а я по все дни работаю, как муха». Про любовь она говорила, что это не счастье, а самое настоящее рабство, как при царях и фараонах. Впрочем, в городке было не так уж много желающих разговаривать с нею о рабстве и фараонах.
Марина презрительно называла телевизор «капитализмом», но брату не препятствовала – он появлялся у нас почти каждый вечер. Чулан Иванович, как и все мы, смотрел все подряд, но приходил-то к нам ради Вали. Он и не скрывал этого: ему нравилась дикторша областного телевидения по имени Валентина, миловидная девушка с прической горшком – по тогдашней моде.
За отведенные ей полчаса Валентина успевала сообщить о трудовых победах наших рыбаков в Центрально-Восточной Атлантике, о выпуске нового сорта маргарина на Знаменском маргариновом заводе и пополнении семейства кошачьих в зоопарке, потом уступала место председателю профкома целлюлозно-бумажного комбината, который отчитывался о повышении и усилении, и завершала выпуск сводкой погоды. Затем следовал концерт по заявкам телезрителей: «Передайте, пожалуйста,
для нашей передовой доярки песню про сняла решительно, а он прощения не попросил».Чулан Иваныч наконец переводил дух и, пробормотав в изнеможении: «Дуля…», уходил домой. Виссарион, поджидавший его у крыльца, встречал хозяина индюшачьим клекотом и бросался за ним вприпрыжку.
Для сестры его эта дикторша Валя, которую она знала только по разговорам, тоже была презренной «гирляндой». Марина вообще ревниво относилась к женщинам, которые говорили: «Жаль, что он у вас дурак… ведь та-а-акой мужчина…» Чулан же Иваныч влюбился в эту «гирлянду» Валю без памяти. Он думал о ней беспрестанно. Вскоре он уже точно знал, что ей не нравятся лимоны. Что она любит георгины и жаренную на сливочном масле картошку. Что она не замужем. Что родители ее были героями войны и покорителями Северного полюса. Что у нее родинка на левой лопатке. Что в детстве она сломала ногу, а в юности спасла Ленина от вражеской пули. С каждым днем, с каждым месяцем Валя становилась живее, красивее, умнее и при этом – несчастнее. Чулан Иваныч считал, что она ждет от него помощи. Он не знал, что там произошло, но на всякий случай собрал походный рюкзак, в который уложил хорошо наточенный нож, выкованный из автомобильной рессоры, пару белья, бритву, помазок и обмылок, свисток, шерстяные носки, моток веревки, компас, маску сварщика, фунт леденцов, напильник, вязанку чеснока, пачку пирамидона, еще один свисток, два красных карандаша, медаль «Партизану Отечественной войны», поэму Пушкина «Евгений Онегин» на литовском языке и путеводитель по Самарканду. А еще он спрятал от сестры четыре рубля с мелочью, которые заработал колкой дров у директора школы Элькина.
История этой любви длилась несколько лет. Между делом умерла их обезножевшая старуха-мать, но Чулан Иваныч этого как будто и не заметил. Он мысленно дописывал образ «гирлянды» Вали, обогащая его новыми красками. За это время она побывала шпионкой, парашютисткой, чемпионкой мира по фигурному катанию, Валерием Харламовым, исправившейся рецидивисткой, еврейкой, полькой, кубинкой, родинка с левой лопатки переместилась на правую, потом спустилась на ягодицу, исчезла и снова появилась – на этот раз на левой груди, она разлюбила георгины, полюбила ананасы, с боем заняла город Лондон, покорила Южный полюс… и опасность – опасность то подступала к Валентине совсем близко, грозя погибелью, то маячила вдали, грозя когтистой лапой…
Изменения происходили и в рюкзаке: к леденцам добавилась халва, которую Чулан Иваныч считал лучшим в мире лакомством, к двум свисткам – еще три, а путеводитель по Самарканду Чулан Иваныч заменил картой железных дорог Украины. Он упорно занимался дрессировкой павлина, который на случай внезапного отъезда хозяина должен был научиться отпирать дверь ключом и добывать еду в холодильнике «Саратов».
– Ты бы лучше научил его хвост показывать, – сказала как-то Марина. – Сколько у нас живет, ни разу ведь перья не растопырил… жрать-то жрет, а благодарности – никакой…
Тем временем наш телевизор барахлил все сильнее. Изображение прыгало, звук пропадал – не помогал и стабилизатор, которым заменили трансформатор.
Все чаще в нашем доме появлялся Иван Тихонин. Невысокий, кривоногий, пропахший чесноком, нос сапожком, тупое топорное лицо, семь классов за плечами – когда-то он работал трактористом в совхозе и был известен как муж крикливой Аришки, торговавшей самогоном и похвалявшейся одиннадцатью абортами, а потом прославился на весь городок, научившись чинить телевизоры.
Радиомастерской в городке не было, поэтому Иван был человеком нужнейшим и уважаемым. К его приходу хозяйки готовили мясо и ставили в холодильник бутылку. Иван неспешно раздевался, неторопливо закуривал папироску, заглядывал в телевизор, а потом доставал свое сокровище – толстую тетрадь, в которой каракулями были записаны все встречавшиеся ему телевизионные неисправности и способы их устранения. Потом он извлекал из обшарпанного чемоданчика паяльник. В доме пахло канифолью, Иван кряхтел, бормотал что-то себе под нос, курил, тихонько пердел и морщил узкий лоб. Хозяева ходили на цыпочках и разговаривали шепотом.