Все к лучшему
Шрифт:
Другой, высунув язык, смочил губы. Во рту было сухо. Как и в трусах.
«Старею… Чего ему надо?».
– Она до сих пор помнит ваши руки. Говорит, волшебное подарили время.
Он никак не мог понять, зачем ему это? В чем убедиться? В том, что мотался неделями по командировкам, стараясь. А руководство оценило бы и заметило. Хотел показать ей, что он не просто специалист, но и перспективный. У него все получится. И с ним ей будет надежно. А может, крутился, чтобы зарабатывать на их встречи и не чувствовать себя ущербным или не выглядеть бедным? Ключевое слово – выглядеть.
Он и стал, довольно быстро, серьезным бизнесменом,
Но Он рассчитывался аккуратно, лишнего не рвал. Его не трогали, не убили и не принудили к бегству. Чтобы по-настоящему подняться, надо знать, под кого ложиться. Молча. Иначе назовут шлюхой и выбросят, помяв. Раз не заценил. Где такие сейчас? А Он всегда старался выглядеть солидным и преуспевающим. В соответствии с нужным статусом. Иначе бы не поняли и не приняли там, куда ему хотелось попасть. Встречают-то по одежке, а провожают – по банковским счетам. Главное – переходить улицу в положенном, по ранжиру, месте. Не перебегать.
Он давно понял, что жить надо красиво, даже если временами это страшно или противно. Пока не привыкнешь.
Успешный бизнесмен – как ассенизатор. Если брезгуешь или задумываешься над запахами, неизбежно окружающими кабинеты, то меняй дело, компаньонов и помощников. А где тогда сделать деньги? Наследство – надо правильно родиться. Развод – менять ориентацию. Забрать или «кинуть» – без силы за спиной не обойдешься. Она всегда, подталкивая и защищая, оказывается сзади. Даже у тех, кто пробивается на самый-самый верх. Уж они цену знают. Голова на то и дана, чтобы чувствовать, когда беречь задницу. Потому и выгоду, и опасность прощелкивают, как никто другой. Который так не умеет, вот и остается снизу.
Хочешь – не хочешь, а зарабатывать – доля неудачника, откладывающего от зарплаты до зарплаты, после выплат, чтобы раз-два в году съездить в короткий отпуск. Поджарый, как кошелек. И счастливый, что выпрыгнул, порезвился вне оградки и потом взахлеб рассказывающий, где и на чем там можно сэкономить. А Ему нравилось считать себя успешным. И чтобы остальные это видели и ценили.
Так было везде, кроме дома. Здесь ничего не спрячешь, а дорогие игрушки, заполняющие пустоты метража, уже не производили впечатления. И даже начинали раздражать. Ей же хочется Его, настоящего. Без лосьона, политуры или бронзы. Не для зевак. Восторженных от собственной никчемности. А для себя. Хоть когда-нибудь, которое не наступает.
Вот Она и подсела на «стакашок». Сначала вина, потом – все подряд. Пока, наконец, не сорвалась.
И что Ему теперь, выбросить Ее из своей жизни? Вроде всего достаточно, чтобы построить заново, с кем-то помоложе. Как это и происходит у тех же других. Но Он не мог. И знал почему. Вся Его прошлая жизнь рядом с Ней была для Нее. Самой лучшей. Избранной и избравшей. Неужели еще тогда, в самом начале, Его так обманули и многие годы дурили, подыгрывая? К тому, что Он узнал, Она, нынешняя, уже отношения не имела. Разбегайся или расходись, ничего не изменишь. Дело не в Ней. Есть Она или нет рядом, не беда.
Он сам уже не мог перечеркнуть все, что прожил, во имя чего или, точнее, кого рисковал, проигрывал, терпел и снова поднимался. Легко сказать, зачеркни свое прошлое. Без Нее что останется? Регалии да вещи стоимостью… Это значило бы
признать себя таким же, как и те, другие. От кого Он оторвался, вырвавшись, и чем гордился. От идущих по кругу вокруг одного и того же колодца. Жерновов. Или даже ипподрома. Выдыхаясь. Год за годом. До куцей, как тюремная пайка, пенсии. Спасибо, что дают.И какая разница, на сколько больше или меньше, если все, независимо от ступеньки, на которой их выстраивают, одинаково хлопают в ладоши, где положено. Словно сами себя – по щекам. Заливаясь слезами умиления.
Ковровая дорожка, конечно, щекочет яйца. Тем более прилюдно. Но молчаливые пальцы твоей женщины – лучше. И теплее. Интересно, а не душно ему в этой комнате, одному?
– Вы говорите, руки? Не помню, – соврал Другой. – У нас ничего не было. Я ведь, если честно, скорее гладильщик, чем молотобоец. Обнять, согреть, погладить. А ей было трудно и одиноко тогда. Она говорила, что встречается с парнем, но у него много работы и разных поездок по делам. Вот я ее и водил по знакомым компаниям. Иногда засиживались допоздна. Всякое бывало, но ничего серьезного.
«Всякое или всякие? – не расслышал Он, но переспрашивать постеснялся. – Значит, Она не соврала. Держалась столько лет и, наконец, выплеснула. Надоело носить в себе. Захлебнулась. И я надоел. Уже и потерять не страшно. Если некого. А ведь понимала, что не женился, если бы знал тогда. Таких, из компаний, и так хватало. Конфетти. Подобрал бы какой-нибудь Другой. Неужели это конец? Вот и все…».
– Вот и все, – сказал Он, вставая. – Извините, что не так. Просто зашел познакомиться. Еще раз убедился, что у жены хороший вкус.
– Заберите бутылку. Я все равно не пью, – облегченно засуетился Другой.
Ему было одновременно и легко, и тяжко. Кружилась голова. Приходилось смотреть куда-то в сторону и искать, разглядывая, новый объект для внимания. Только не на гостя.
«Черт, я, кажется, испортил жизнь хорошему мужику. Иначе бы Он не пришел. Кто ж знал, что легкий романчик с пустоголовой курочкой станет для кого-то через двадцать лет такой серьезной проблемой? Катастрофой. Сразу видно, неудачник. Один глаз чего стоит! Так и всплывает, куда ни глянь. Знак…».
– Пусть остается, пригодится еще, – Он застегнул портфель, еще раз чиркнул зрачками по кровати и зажмурился от напрыгнувшей волны, живой, черно-белой.
На восточном покрывале лежала Она. Тогдашняя, молодая. Но раздетая, распаренная и уже мокрая. Прямо над застиранным десятки раз, вручную, минаретом, похожим на ракету с усиками пальм.
– Я проведу, – хлюпнул у плеча носом Другой и пожаловался: – Вот, простыл немного, теку. Вы в коридоре сами свет не найдете…
Они оскалились друг другу, прощаясь. Как цивилизованные люди. «Все будет хорошо». – «Берегите себя». Но руки не подали.
– Глупо, конечно, но что оставалось делать? Поговорить-то надо, раз пришел…
Он плюхнулся на сиденье машины и расслабился. Ноги были ватными и бессильными. Как дурнота под сердцем. Полым и гулким.
– Глупо, конечно, но что оставалось делать? Поговорить то надо, раз пришел…
Другой вернул стул к столику и осел у компьютера. Ноги были ватными и бессильными. Как дурнота под сердцем. Полым и гулким.
Через несколько месяцев Он случайно узнал, что тот, Другой, неожиданно умер. На своей постели. Говорят, «зашился» от алкоголизма, но однажды нашел дома, видно забытую кем-то, початую бутылку водки и выпил ее всю. Залпом.