Чтение онлайн

– Кому ты докажешь, что это не самовозгорание? – сказала она тогда. – Мы чуть не потеряли сына, а потом еще и автомобиль. Поди, купи другой… Извини, я боюсь. Рассказываю тебе, потому что это тот же парень. Он получил всего несколько лет, поскольку не убил. Но вскоре за хорошее поведение вышел. Его отец владеет ювелирным магазинчиком, где продают дутое восточное золото, соблюдает традиции. Не то что мы, полугои. На суд тогда пришла целая команда крикливых и агрессивных «марокканских» теток. И вот…

Но это все я узнал потом. В то утро мои ребята стояли около дома и прощались. По-русски.

Им было хорошо и радостно жить. «Марокканцы» выскочили из машины, тоже, оказалось, что вернулись домой, и вдруг тот самый, отсидевший, остановился.

– Вы почему смеетесь, русские? На своем языке. Это над нами?

Через секунду он вытащил нож и два раз просто ударил Сашу в грудь. Ткнул.Тот упал и задергался, синея на глазах. «Марокканцы» разбежались. Вскоре «скорая» забрала его в больницу. Я немедленно позвонил родителям мальчика. Была половина шестого утра.

– Да кто это там? Совсем одурели, – услышал сонный голос его отца.

– Срочно собирайтесь. В больницу. С Сашей несчастье, подробностей не знаю, – сказал я и повесил трубку.

К больнице, что под Реховотом, наши машины прибыли одновременно. Нос к носу. Мы поднялись к реанимации, и врачи почти час отказывались говорить. Мать Саши плакала, чувствовала, а мы с его отцом курили на лестнице, где я уговаривал его не бросаться на дверь. Не ломать. Подожди… Где наша дочь, мы не знали – она пропала.

Наконец, вышел русский врач и соврал, что им привезли какого-то неизвестного парня, может, и не вашего, и предложил пойти на опознание. Мать заметалась, и тогда пошла моя жена. Через две минуты она вышла, как будто без воздуха внутри, шатаясь, тихо и страшно. И кивнула головой:

– Это он.

Нож сразу попал в сердце…

Дочь, на чьих глазах все это произошло, и в одну секунду мир перевернулся, мы нашли только после обеда. Забившуюся куда-то, с невидящими глазами. Ее колотило мелкой дрожью – на всю оставшуюся жизнь.

Сашу хоронили через два дня – поздно для Израиля. Но ведь он, по матери, русский. Уже мертвому ему сделали обрезание, иначе надо было искать христианское кладбище где-то далеко, в кибуце. А так… Мы вывалили его с носилок в яму, в мешке, как положено, куда-то в угол и закопали.

Дочь полностью ушла в себя. Раз-два в неделю она ездила на ту могилу с его матерью, ни с кем не разговаривала, спала, одевалась и уходила. Сидела в каком-нибудь баре с банкой пива до утра. И так – по-новой. Мы ничего не могли сделать. Закрыть дверь? Драться, не выпуская? Мы теряли ребенка на глазах. Это длилось почти год.

У родителей Саши осталась еще дочка. Они бы и вернулись, но некуда. В узбекский Узбекистан? Да и квартиру продали. Так она, эта жизнь, и поползла для них дальше.

Я, работая и встречаясь с друзьями на тех же шашлыках, выпив, моментально тогда переходил на «марокканскую» тему. Прорывало. Оно же дома все продолжалось, мучительно и бессильно. А русских баб средних лет я не взлюбил. Если мужчины, как правило, сочувственно молчали, то их жены, трезвые в своей рассудительности до тошноты, говорили, что на хулигана с ножом можно нарваться где угодно, и в автомобильных авариях гибнут повсюду. А что под ненависть и нож подвернулся русский – так подонки есть среди всех. Вон,

в России… Словно его и не убили именно за то, что русский, от ненависти через край.

– А судьба, – талдычили бабы, – есть судьба.

Плевал я на вашу судьбу. Не знающие, что такое потеря. Не довелось, видать, дорасти. Сытость премудрости – это глупость, приправленная ханжеством и самодовольством. Я, чувствуя, что выгляжу эмоционально, не солидно, еще больше ненавидел тогда этих женщин и старался встречаться за столом только с друзьями. Благо, было с кем.

Убийцу судили. И, поскольку он только недавно вышел из тюрьмы, дали на редкость много. При хорошем поведении, лет через шесть, то есть к своим двадцати семи годам он вернется домой. Жрать, дышать, трахаться и еще больше ненавидеть приезжих «русских». Только уже, как в его многочисленной семье, не публично, а дома. Или на работе. Но – тихо.

Я обманул дочь. Она не хотела уезжать ни от могилы, ни из уже привычной страны. Куда-то на север. В «холодную» Беларусь. Я сказал, что маме в Минске будет одной трудно с двумя младшими сестрами, и она полгодика поможет, а потом, если захочет, вернется. Но мы ведь должны помогать друг другу? Посмотри вокруг, больше некому.

И на новом месте, в новой стране, первые полгода она дергалась. Только куда уж.

Сегодня у нас растет замечательная внучка Машенька. Земля, она же большая и одновременно маленькая. Как жизнь. Но не люди.

У людей одновременно не получается…

Когда человек говорит с самим собой, это называется болезнью.

А когда с никем – духовностью.

Я отложил листок и сказал самое заветное:

– Хочу только одного: чтобы отец и мать были живы…

И посмотрел на их фотографию в рамочке под стеклом. Но в нем увидел себя, отраженного светом на их лицах.

И понял, что они уже никогда не будут жить своей жизнью.

А единственно – моей.

Но с ними я никогда не буду одинок. Одинокими бывают только с живыми. И потому мне незачем жалеть ни их, ни себя. Жалеть можно только Бога.

Он тоже одинок.

Но бесконечно.

И за это я готов простить ему все.

Даже неверие.

Мой друг Гриша, профсоюзный активист, потому так и не ставший бригадиром на своем заводе в Израиле, подкопил как-то немного денег и клюнул на навязчивую рекламу финансовой компании его тезки Лернера.

Миллионер из России, только недавно отсидевший за мошенничество шесть лет, вновь создавал то же самое, за что его посадили, и предлагал еще непуганным «МММ», «Властелинами» и «Хоперами» израильтянам «у себя» 29 процентов годовых от вклада.

На звонок по рекламируемому телефону Грише неожиданно ответил сам тезка.

– А какие у меня гарантии, что деньги не пропадут? – спросил честный, потому и рабочий, Гриша.

– Гарантии? Это мое слово – слово Лернера.

И тут Гриша задумался…