Все к лучшему
Шрифт:
Мне тогда сразу вдруг стало почему-то легче. Уже давно, только приехав в Израиль, на рабочее место, в хлопотах узнавания я как-то попал к землякам в Хайфу. Они оба, с двумя детьми, были вполне благополучными. Оба, что нечасто, работали по полученной когда-то специальности, вместе зарабатывали достаточно и для дома, и для жизни. Что еще надо в городе у синего моря? Но за столом оказалось, что ребята ждут разрешения на эмиграцию в Канаду.
– Надоел Восток, – сказала она. – Мы же не живем в замкнутом пространстве, а арабский менталитет восточных евреев на всю жизнь – не для нас.
– Не хотим жить среди «марокканцев». Это другой мир и отношения. И нас
– Но ведь здесь много «русских», есть свои рестораны, культурная жизнь, целый мир, если уж так. Миллион человек, даже больше. Что мешает выбирать? – помню, удивился я и даже начал спорить.
Но они не спорили. Они были умнее и опытнее, по местной жизни.
Позже я не раз делал материалы об энергичных и, главное, порядочных ребятах средних лет, в расцвете, из бизнеса, которые объясняли, почему они подали документы или ждут переезда в Канаду, Штаты или в Европу. Никто из них не был неудачником, прыгающим от бессилия перед жизнью из одной страны в другую. За призрачным счастьем. Они просто хотели работать в нормальных условиях.
– Здесь мы нужны как рабочие или исполнительное среднее звено, не выше. Выше гнут, – говорили мне.
К тому времени я и сам не раз слышал «песню», что русские женщины – шлюхи, предприниматели – уголовники и русская мафия. Семьи – один ребенок и собака. Свинину едят, традиций не соблюдают и вообще, какие они евреи?
Я встречал и молодых ребят, получивших образование и даже нашедших приличную работу технарей – компьютерщиков, которые валом старались свалить туда же, в разные америки-австралии, и уже в XXI веке в ту же Россию.
– Мы чувствуем стеклянный потолок над собой, – говорили они. – Дальше нельзя. Либо некуда, нет пространства, либо не пускают. Надо ехать в Штаты или даже в Москву.
В тот октябрьский день, по-ближневосточному солнечный и с утра прозрачный, я проснулся с рассветом, в пять утра, от крика посреди жизнерадостной мертвой улицы на русском и иврите:
– Помогите! Хоть кто-нибудь, помогите!…
Спросонку даже не сразу встал.
– Совсем одурели, – помню, подумал, чертыхаясь и выходя в лоджию, – с рассветом, да еще в выходной, в субботу. Перепили что ли русские с утрянки?
Я даже и не подозревал, что страшное касается напрямую и моих близких, и моей семьи, и, таким образом, меня. А это совсем иное, чем слушать чужие тяжелые истории и сочувствовать искренне, но по касательной. Боль – это всегда одиночество.
– Что случилось? – вышла вслед заспанная жена.
Прямо под соседним домом, почти впритык к нашему, на огражденной от улицы общей автомобильной парковке, чуть наискосок, лежал кто-то в черной рубашке. А над ним, спиной к нам, у его головы, сидела на коленях девушка. Длинноволосая, светлая. Она, раскачиваясь, приподнималась и поднимала руки к солнечному, ясному, как вера в лучшее, небу:
– Помогите…
Из домов никто не выходил. Народ просыпался. Но уже наверняка вызвал полицию. С полицией высыпят все…
– Не знаю, что там, – ответил я. – Может, русские ребята подпили ночью и под утро подрались… Сейчас оденусь, спущусь…
Почти в дверях я столкнулся с мужчиной. Он выглядел растерянно и смутно.
– Мы из соседнего дома. Возьмите мобильный телефон, – сказал он, протягивая аппарат. – Это вашего Саши. Кажется, его убили…
Первая любовь – и такая удачная. Редкий случай. Или я ничего не понимаю в жизни. Они встретились
полтора года назад. Моя третья дочь, домашняя и беззащитная. И Саша, недавний репатриант из Ташкента, из русско-еврейской смешанной семьи. Ему едва стукнул тогда 21 год, на три года старше ее. Эта была удивительная пара. Они даже внешне были очень похожи: оба голубоглазые, с одинаковым разрезом век и даже прической.Саша носил длинные русые волосы, заправленные на затылке под резиночку. Их со стороны нередко и принимали за брата и сестру. Он, подучив иврит, начал работать. Рабочим, конечно. Но не пил и не курил. В смысле, побочных расходов не было. Звезд с неба для себя не требовал. Подкопил и взял подержанную машину, достаточно, чтобы ездить на работу и к нам, в соседний город. Он редко сидел в доме, хотя встречались они каждый день. Приезжал после работы и забирал дочь куда-нибудь на набережную, или к друзьям, или, как они там гуляют, молодые влюбленные. Для нее это был сразу и первый поцелуй, и первый мужчина. Через полгода мы застукали, что поздно ночью он остался ночевать. А рано утром тихонько ушел. Многие работы в Израиле начинаются уже с семи утра. И так повелось. Но торчать в доме, смотреть телевизор или подолгу разговаривать с нами он стеснялся. Мы делали вид, что ничего не видим. Это была на редкость счастливая пара, и, даже во времени, они никогда не ссорились.
Однажды, выйдя раненько, я застукал его у холодильника. Он доставал сливки к кофе. И сильно смутился, словно делал что-то непотребное.
– Послушай, – мне было легко говорить, – у меня за спиной шестеро. Себя я не считаю. Седьмой мне погоду не сделает. Ты меня не объешь. Пожалуйста, не стесняйся и бери сам, что надо и когда захочешь. Ладно?
– Ладно, – согласился он, но, быстро сглотнув чашку кофе, убежал. Он был очень воспитанный и ответственный парень. Весной мы решили, что поможем ребятам со свадьбой. Дочка все-таки хотела эти девичьи мечтания – с белыми платьями и куклами на машине. Праздника. Жизнь для нее праздником и была.
В тот обычный октябрьский вечер Саша заехал за ней после работы, и они направились с еще одной русской молодой парой из соседнего дома отмечать день рождения подруги. Отмечать – громко сказано. Просто повод вместе тусануться в ночном клубе Тель-Авива. Мы были спокойны: ребята непьющие, страна в целом безопасная. Впереди выходной день. Шабат. Дороги полупустые. Верующие и соблюдающие традиции, а их немало в Израиле, в этот день ходят пешком. Клубы и дискотеки в южных странах начинают работать с полуночи, поэтому не удивительно, что ребята вернулись в наш город уже под утро, к пяти. Дело молодое…
Они остановились у соседнего дома, в ста метрах от входа к себе, то есть к нам, и весело болтали, прощаясь. В это время туда же подъехала и машина с четырьмя «марокканцами», подвыпившими или, скорее, подкуренными. Один из них, двадцатилетний, только полгода назад вышел из тюрьмы. Он ударил ножом русского парня, потребовав его девчонку. Парень, между прочим, был солдатом в увольнении – Родину защищал. Нож прошел в двух сантиметрах от сердца, и все обошлось операцией. Выжил.
Мне это рассказала, позвонив, его мать. Но я ее так и не увидел. Сразу предложил записать этот эпизод на камеру. А она побоялась встретиться. Объяснила, что когда был суд, молодые дружки преступника, из местных, из Северной Африки, но зато настоящие евреи, чистокровные, предупредили ее, чтобы не настаивала на суровом наказании. И когда она не послушала, после первого заседания у нее подожгли машину, прямо у дома, на парковке.