Чтение онлайн

– Извините, что-то не смог вас вчера застать. Понимаю, крутитесь по Израилю. Однако мне надо знать точную дату, когда вы отправитесь в Ригу. Кроме всего прочего, ориентировочная дата интервью у нашего президента, читаю: «11 сентября 2001 года».

Спокойный вроде день…

Юлика Эдельштейна, вернувшись, я не застал, потом закрутился и смог поблагодарить только через полгода, встретившись случайно на каком-то событии. Все, как у людей. Вернее, почти как у людей: я все-таки поблагодарил.

Гусинский сначала долго не брал трубку.

– Алло, – услышал я, как показалось,

незнакомый уставший голос.

– Это кто, Володя?

– Да, я…

– Не узнал – богатым будешь.

Через месяц НТВ у него отобрали.

Других таких личностей среди крупного российского бизнеса и не упомнить.

Либерман позвонил сам:

– Как дела? А ты боялся. Хорошо, что хорошо кончается.

Оно, конечно, так. Чего не скажешь о жизни…

В углу комнаты были свалены плакаты и транспаранты, на одном из которых в стиле детского примитивизма болтался на виселице человек с шестиконечной звездой.

Интервью с региональным координатором «Хамаса» было недолгим, и мы стали собираться. Накануне, по моей просьбе о встрече, какие-то ребята попросили оставить машину в приграничной деревне, уже в Палестинской автономии, и пересадили нас с оператором к себе. Глаза не завязывали, никаких киношных игр не было.

Покрутили полчаса по проселкам, привезли к окраинному дому, предложили кофе, разрешили его «под сигаретку», и координатор еще раз подтвердил, что они будут бороться до тех пор, пока Израиля не станет на карте мира. Там будут жить арабы вместе с коренными евреями. А приехавшие, те же «русские», должны вернуться обратно домой в свою Россию. Приезжие и есть оккупанты. И ни на какие компромиссы «Хамас» в этом не пойдет.

– Сразу видно, что вы – русский, – сказал координатор на прощание. – А ваш товарищ – еврей.

– Почему?

– Евреи начинают спорить, а вы только спрашиваете.

– А оператор? Он вообще молчал…

– Он напряжен и нервничает.

– Быстро мы… – облегченно сказал оператор, когда мы пересели в свою машину и поехали в сторону израильского блокпоста.

– Нет, – ответил я. – Это надолго.

И подумал, вдруг занервничав.

И спорить тут не о чем…

Один человек мне сказал, что счастлив.

– Не говори никому. Даже себе, – ответил я. И хотел сплюнуть, суеверный, но было некуда.

Мы летели из Праги, где провели неделю, полную экспромтных съемок, встреч, вкусных обедов и светлых впечатлений. Это была его первая поездка за границу. До нее и жизнь, и работа в дальневосточном болотистом Биробиджане вроде складывались нормально.

– Счастливо, – коротко вспомнил он.

Но затем жена настояла на выезде в Израиль. Она хотела увидеть мир.

И они поехали. Он взял все возможные для иммигранта льготные ссуды, пошел на стройку и искал, где можно найти дело по специальности, оператором. Жена на тяжелую работу идти не

хотела, а других, свободных, не было. Через год она заскучала и встретила обвешенного дутым золотом, немолодого, но щедрого по мелочам арабского еврея.

Она звала его «мурзик» и почему-то считала иностранцем. В отличие от мужа, он не валился дома отсыпаться, усталый, а приглашал вечером поужинать в ресторанчик и покупал безделушки, но все равно подарки.

Жизнь не пролетала мимо просто так, в никуда. К тому же, он не маячил ежедневно перед глазами со своими проблемами, а приезжал за ней на машине пару раз в неделю.

В конце концов, она выставила мужа за дверь, назвав неудачником, и осталась на своей территории, которую по-прежнему оплачивал он. Поскольку именно он брал на свое имя ипотечную ссуду на жилье. Как и кредиты на купленные ею драгоценности, чтобы иметь товарный вид. Как в Биробиджане.

Он поселился еще с тремя одиночками средних лет, в двухкомнатной квартире серой пятиэтажки и таскал ящики, грузчиком, на салатной фабрике под Тель-Авивом. Однажды, вызванный на срочное интервью с министром иностранных дел в студию компаниии, он так и приехал – в синей форменке с шевроном салатной фабрики.

– Клево, – боднулся я в ответ на удивленный вопрос помощника министра. – Полный андеграунд.

– Ну да, – смышленно кивнул помощник. – Богема…

Когда встал вопрос о постоянной работе, он поблагодарил и сказал, что обрывается обратно, в Россию.

– Нашел липовых гарантов под свои потраченные кредиты и теперь могу выехать из страны. Скоро у меня снова будет все: и дом, и работа, и…

Один человек мне сказал, что счастлив.

– Не говори никому. Даже себе, – ответил я и подумал: «Прибедняйся. И да прибудет».

Один человек мне сказал, что за ним следят. Но сначала он предложил выключить мобильник и снять телефонную трубку на аппарате.

– Брюки оставить? – спросил я и подумал: «Неужели маньяк?».

Мысли путались, с кем попало.

– К вам полиция, – секретарь выглядела скорее встревоженно, чем испуганно. Но дверь в кабинет она за собой оставила приоткрытой. Работа такая.

Секретарь была не моя, а начальника по коридору налево. Но он с ней не спал. Он делал это на стороне.

В офисе, где все прослушивалось его «жучками», ему это делать было нельзя.

А мне можно.

Но я тоже с ней не спал. Потому как платил ей он, и она ему же отчитывалась.

Я же сказал – работа такая…

– К вам полиция, – звучало многообещающе. Особенно с утра.

И свежее солнце, прищученное кондиционером и полосатыми ребристыми шторами, взошло у меня за спиной, как понятые, словно шаферы на свадьбе у молодоженов.

Встало и замерло.

Все опустилось.

В Израиле к полицейским относятся по-разному. Если не сталкивались, то хорошо. Отсутствие личного опыта всегда облегчает жизнь категоричностью слабительных суждений. Но если такой опыт уже был, то израильский полицейский вполне сопоставим с российским.