Все к лучшему
Шрифт:
Бутылка русской водки «Золотое кольцо», которую я мужественно провез для первого американского вечера через все таможни и страны, так и осталась на столе не открытой. Торжественного приема не было. Я был не гость, не товарищ, с которым давно не виделись, и даже не турист. Для этого надо приезжать из своей страны, чтобы потом туда же вернуться. «Бедный родственник» – это явление не для слабонервных и уже совсем другая история.
Утром в какой-то конторе после двухчасового ожидания в очереди я заполнил анкеты на получение социального номера, что давало право на работу и легализацию. Вернувшись в новый свой дом, я огляделся и ахнул с непривычки.
Это был уютный по-американски одноэтажный пригородный
Мои хозяева только недавно переехали в этот район, принципиально подальше от кварталов, где поселились эмигранты из Советского Союза. В то время в Филадельфии жили почти шесть тысяч «бывших». Но Софа с Володей не оставили среди них ни друзей, ни даже хороших знакомых. Они их презирали за суетливость и провинциальность и были нацелены на то, чтобы как можно скорее стать настоящими американцами. Американцев, правда, они тоже презирали, за наивность и доверчивость, но хотя бы уважали.
Софа уже закончила колледж. Пока она училась, Володя обеспечивал семью. Переучиваться ему никак не получалось – не было времени и денег, поэтому они решили вырваться из русского района и переселиться туда, где живут настоящие янки. А это требовало и соответствующей платы за дом, и приемлемой району новой машины, и еще много чего, за что надо платить.
В кармане у меня терлась чертова дюжина долларов. Два из привезенных в Америку шестнадцати я отдал утром Володе в обмен на пару пачек сигарет и еще один – за потерянную в дороге расческу. В углу стояла сумка с подаренными еврейской общиной подержанными рубашками, майками и даже посудой. Только куда это все и на кого, по размеру?
Мне выделили ложку, чашку и полотенце. Вместо мочалки Софа отрезала от старого автомобильного сидения кусок губки, которая оказалась с какой-то пропиткой. Первое американское утро после душа обернулось чем-то липким и долго несмываемым.
Осень после дождливой бури стояла ясная, прозрачная, и в воздухе пахло прелыми листьями и свободой. Было немного грустно, что некуда идти. Ключей от дома у меня не было. Не дали.
– Здесь не выбирают работу, – сказала первым же вечером Софа, – здесь благодарят за любую работу. И мы тебе поможем. На металлургическом заводе, это часа полтора езды от нас с пересадками, нужны подсобные рабочие. 4,5 доллара в час грязными. Это мало, но начинать-то надо.
– Надо,- согласился я.
Через день Володя повез меня на завод устраиваться. У проходной стояла толпа здоровых парней с плакатами, транспарантами и бейсбольными битами. Оказалось, что рабочие бастуют, протестуя против увольнений, администрация срочно набирает им на замену штрейкбрехеров.
Вокруг было дождливо, холодно и мерзко. Я повернул назад.
– Поехали. Если эти мужики перебьют мне ноги, они будут правы.
– Смотри, – ответил Володя. – Мы сделали для тебя, что смогли. Других работ мы не знаем. В этом мире человек должен помогать себе сам. И чем быстрее ты это поймешь, тем скорее выплывешь.
Я почему-то решил, что понял.
Наутро автобус повез меня по первому адресу, выловленному в небольшой русскоязычной местной газете. К ее редактору. «Журналист, как минимум, знает, что и где происходит», – думал я. К тому же, надо было просто куда-то ехать. Тем более что накануне Софа вдруг зашмыгала носом, обнюхала меня чуть ли не с ног до головы и объяснила, что в Америке два дня в одной и той же рубашке не ходят.
– Не имеет значения, сколько раз ты принял душ. Так ходят только в грязной вонючей России. А здесь положено каждый день появляться в новой рубашке. Кроме того, три яйца на завтрак – это опять же русская нездоровая привычка жрать, и тебе пора переходить по
утрам на те же бутерброды с чаем, что едят американцы. А днем на сандвичи. Здесь все так обедают.Уже в эти первые дни в Штатах я поймал себя на мысли, что мне начали сниться дом, близкие и горячий обед. По утрам, проснувшись, было страшно открыть глаза и заставить себя встать. Я никак не мог понять, что собственно происходит и откуда возникла вся эта практически безвыходная ситуация.
Окружающий неизвестный мир превратился в глухую клетку. Надо было что-то делать. Только деньги могли вырвать из этой западни. Не знаю, что там они еще означают для кого-то, но деньги – это свобода.
Потому ее и ценят те, кто знает, что такое рабство.
Точнее, столько денег, насколько их достаточно по потребностям жизни или, в частности, – рывка. Редактор, автор и наборщик, все в одном лице, обитал в типовой кирпичной двухэтажке, которую заселяли главным образом живущие на пособие репатрианты и «черные». Ему было хорошо за пятьдесят, и газету он выпускал на центы, выделенные местной еврейской общиной. Пару долларов от этого застревали в кармане, но главным образом все это делалось для души или, еще точнее, из привычки жить бурной общественной жизнью. «Быть нужным другим», – как говорят такие люди. Тогда эмигрантов из Советского Союза почти не было, а в Филадельфии тем более. Приехавшие ранее либо устроились, либо сели на пособие по бедности. Как и сам редактор. И русскоязычная газета была скорее информационным листком для пенсионеров: что, где и когда проходит в клубе общины. И все-таки это была хоть какая-то информация из реального для меня мира, а не того, недосягаемого, о котором я читал в больших газетах или видел по телевидению.
– Молодой человек, – сказал мне редактор, работавший в прошлой жизни в какой-то областной газете Украины. – Вы мне не конкурент, потому что в моем положении у меня их просто не может быть. И поэтому я скажу вам правду. Нормальные русскоязычные газеты, где можно пробиться на работу, есть только в Нью-Йорке и в Лос-Анджелесе. Но я там никого не знаю. Скажу вам главное – Америка, молодой человек, для американцев. Учите язык и меняйте профессию. Идите, как все наши, в такси или в программисты, раз уж приехали…
Сам редактор приехал в Штаты из Израиля, называя тамошнюю жизнь грандиозным обманом. Он, как Володя и Софа, мог часами рассуждать о советской власти, но почти ничего не знал о мире, окружающем его в Америке. Только где просить, что купить и как это сделать со скидкой. Редактор посоветовал мне обратиться за советом к некоей даме, которая, будучи дочерью бежавшего после войны в Америку борца с коммунизмом, знала всю русскую общину Филадельфии. Она работала в библиотеке и даже время от времени издавала литературный альманах. Может, подскажет что-то. Попросив у Софы разрешения, я позвонил ей на работу с домашнего телефона.
– Хорошо, – сказала дама после того, как я ей представился и попросил о встрече. – Давайте созвонимся еще раз через две-три недели, и я назначу вам время, когда вы сможете приехать ко мне на работу.
– Лучше бы сразу послала по-русски, – подумал я, услышав очередной «гуд лак». Но этот мир на самом деле маленький. Даже меньше, чем мы его обычно представляем. Почти через год, когда я уже работал заместителем декана факультета славистики колледжа в Вермонте, к нам для чтения одной-двух лекций перед студентами приезжали приглашаемые на время специалисты. На два дня вдруг появилась и эта самая дама из Филадельфии. Я ее знал хотя бы по имени и фамилии, а она меня – нет. Мы же так и не поговорили. Увидев, как я общаюсь с руководством факультета, она догнала меня на дорожке между корпусами студенческого кампуса и прямо в лоб попросила поговорить с ними о возможности продления ее контракта на предмет будущих регулярных лекций.