Возвращение
Шрифт:
И Устинья, и Верея… обе они там остались, черным пеплом осыпались. Только не расскажешь о таком. Никому.
– Я не буду, бабушка. Я просто… для знания.
– Для знания надобно. А делать… лучше такое не делать, пока перед тобой выбор не встанет: жить или умереть. Я уж думала, в нашей крови сила окончательно уснула. Раньше на два поколения одна волхва была, а то и в каждом поколении. А сейчас… прапрабабка я тебе. И то не впрямую, между нами четыре поколения пролегло. Я уж и не надеялась.
– Ты меня… почуяла?
– На таком расстоянии я ничего
Устя с благодарностью подумала о богине:
– В святилище бы еще раз сходить.
– Сходим. Обязательно сходим, Устюшка. А сейчас садись, буду учить тебя правильно дышать.
– Дышать?
– Дышать, двигаться, силу свою собирать вот здесь… – Сухой старческий палец коснулся лба, потом сердца и солнечного сплетения. – Это не все точки, но начинать с них надо. Научишься, потом по телу силу разгонять будем. И далее…
– Я ее здесь чувствую. – Устя прижала руку к сердцу. Туда, где грело, жгло, пекло…
– Это хорошо. Но мало. Учиться все одно надобно. У тебя одной сила проснулась?
– Вроде бы да.
– Аксинья что?
Устя пожала плечами:
– Я за ней ничего не приметила. А так – кто знает?
– Хорошо. На нее я потом посмотрю. А ты садись ровно, спину выпрями и делай вдох. Вот этим местом. – Сухая ладонь легла на живот, показывая, какие мышцы надо напрягать. – На четыре счета. И выдыхать так же будешь. Будешь сейчас сидеть и дышать, поняла?
Устя кивнула. И, закрыв глаза, сделала первый правильный вдох.
Учиться.
В этот раз она не останется безоружной!
У царицы Любавы слово с делом не расходилось. И сына, который заглянул в терема, она поймала мгновенно.
Как тут не поймать, когда о каждом его шаге сорок человек доложат? А еще сорок просто добежать не успеют. Это ж дворец, здесь на каждом шагу слуги, холопы, стражники…
Фёдор как раз две мошны собрал для сестер Элизы, как к нему матушка пришла.
Сама пожаловала. Не к себе позвала, лично явилась.
– Феденька, сыночек любимый!
Фёдор обернулся к матери и заулыбался.
Любит его матушка. Любит. И он ее тоже.
– Маменька.
Чтобы поцеловать чадушко, Любаве пришлось на цыпочки встать, а сына за вихры потянуть. Вымахал, оглобля.
– Феденька, поговорить с тобой хочу. Посидишь со мной?
Ага, посмотрел бы Федя на того, кто вдовой царице откажет. Опасно это…
– Конечно, матушка. О чем разговор пойдет?
– О возрасте твоем. О делах государственных. Сам понимаешь, тебе уж третий десяток пошел. Ты наследник Борисов, когда с ним что случится, кому на трон сесть?
Фёдор поморщился.
На трон ему не хотелось. А маменьке так очень даже его царем мечталось увидеть. Вот и сидела б там сама, неймется ей…
– Маменька, Борис женат, и дети у него будут.
– Будут,
конечно. А ты не женат. И деток у тебя нет, а мне так внучка хочется. Или внучку на руках подержать. Феденька, старею я…А наследник во все верит, конечно. Сказал бы кто царице, что она стареет, дня бы не прожил. Каблучками затоптала бы. Дорогих сафьяновых туфелек. Но Фёдора надо было уговаривать.
– Маменька, ты у меня молодая и красивая. Самая лучшая. Тебя с боярышнями рядом поставить, никто и не догадается, что у тебя сын есть.
– Льстец, – улыбнулась царица, сына по руке погладила. – Феденька, жениться бы тебе.
– Маменька…
– Понимаю, абы на ком не хочется. Так я тебя и не уговариваю. Скажи, а по душе ли тебе боярышня Заболоцкая? Устинья?
Фёдор словно конь на скаку остановился. У него, кажется, даже лицо сплющилось.
– Маменька? Ты… откуда?
– Знаю откуда? Дядя твой рассказал, что заинтересовала тебя боярышня. Неуж это такой секрет?
Фёдор поморщился.
Секрет, не секрет… понятно же. Дядя – человек подневольный. Это Руди сам решает, что сказать, о чем промолчать. А дядя что та глина, в любых руках поддаваться будет.
– Я сам хотел сначала посмотреть. Подумать.
Любава кивнула.
– Прости дядю, не со зла он. И я не со зла. А все-таки что ты о ней думаешь?
– Не знаю, – сознался Фёдор. Днем раньше сказал бы он, что нравится ему Устинья. Что сильно нравится, может, и люба она ему. А сейчас… вспомнил Элизу – и словно мертвечиной повеяло. – Не знаю, маменька.
– А как узнаешь, так скажешь мне?
– Конечно, маменька.
– Я тогда пока с Борисом поговорю, чтобы разрешил он тебе жениться.
– Про Устю скажешь?
Устю.
Это сказало царице больше, чем час рассказа. Ежели она уже для него Устя… значит, думал он о ней, примерял уже, загадывал. О чужом человеке, о безразличном, Федя не сказал бы так.
Можно с Борисом поговорить.
– Не скажу пока, Феденька. Ни к чему. Там еще Маринка его, ей такое знать не надобно. Попортят еще девку.
И снова впилась глазами.
Фёдор так и дернулся, вспыхнул, кулаки сжал.
Да, зацепила его эта Устинья. А царица ее видела, девушка правильная. Спокойная, рассудительная, вроде как покорная… она еще разузнает, но для ее сына – в самый раз. И прекословить не будет, и верховодить не попытается. Как была Любава главная для сына, так и останется. Это правильно.
– Думаешь?
– Уверена я в том. Для Маринки твоя свадьба поперек сердца станет. Она будет что змея ядовитая… да все равно я хитрее. Поговорю я пока про твою свадьбу, чтобы Борис разрешил сватов заслать. А имя потом назову.
– Хорошо, маменька. Делай, как лучше будет.
– Сделаю, сынок. Ты знаешь, люблю я тебя, ничего тебе во вред не допущу.
– Знаю, маменька.
Любава гладила сына по волосам и думала совсем о другом.
А когда б ты знал, сынок, каким трудом ты мне достался, какой болью, каким отчаянием…