Военнопленные
Шрифт:
— Отставить!
Мальхе подошел снова.
— Так кто же зачинщики? Я даю вам возможность поумнеть. Используйте ее. Не хотите?
Винтовки снова смотрели мне в глаза нестерпимой чернотой выходных отверстий.
— Считаю до трех с промежутком в пять секунд. Последний счет — ваша смерть. Раз!
Обрывки мыслей лихорадочно прыгали с предмета на предмет. Это были пустяки, не имевшие никакого отношения к происходившему.
— Два!
Отчетливо представилось, куда попадут пули: в сердце и в лоб. И вдруг стало так больно, что я ухватился за грудь руками, пытаясь зажать
Снова команда:
— Отставить!
Ехидно сощурившись, откуда-то сбоку подкрался ко мне фельдфебель. Накинув на лицо пахнущую мылом тряпку, он стянул ее на затылке жестким узлом.
— Последние секунды, — донесся голос Мальхе. — Итак?
«Сейчас… Сейчас…» Безумно хотелось жить, еще хоть секунду. Хоть взглянуть на мир в последний раз, а потом…
Я судорожно рванул с лица повязку.
Мальхе вкрадчиво спрашивал:
— Что? Испугался? Хочется жить? Кто же зачинщики?
— Не мучайте, Мальхе. Не было бунта.
— Упрямишься, осел? Мне тебя убить проще, чем раздавить клопа. Жаль Пасечного? Солидарность? Благодари судьбу, что здесь я хозяин. Попади к другому — уже протянул бы ноги. Дурак!
Мальхе и толстяк в штатском несколько минут совещались. Потом все пошло в обратном порядке: то же каре, и я в центре, но шли уже к лагерю.
Когда переходили линию узкоколейки, за спиной ударил выстрел. Я шарахнулся в сторону, зацепился ногой за рельс и упал. Сзади скрипуче рассмеялся фон Вальк, сдержанно улыбнулся и Мальхе. От злобы у меня потемнело в глазах.
Снова был леденящий холод карцера. С одежды стекали струйки воды. Напряжение последних минут схлынуло. Холод схватил в цепкие клещи. Вновь крупный озноб колотил меня о щелястые доски пола, и остановить его я уже был не в силах.
Спустя полчаса потащили к Мальхе.
— Я считаю, что вы наказаны достаточно. Сегодня отделались мелким испугом. — Он улыбнулся. — Но из этого сделайте вывод, что Германия — страна, не подходящая для разных большевистских штучек. Вам понятно?
— Понятно.
— Идите в барак. Отдыхайте.
Я «отдыхал». Меня накрыли одеялами, собранными с половины коек, но я не мог согреться. Прыгали нервы, плясала в ознобе каждая жилка, и только к вечеру я согрелся и кое-как успокоился.
На краю койки примостился Волин.
— Так-то, друг мой. — Он долго сидел, задумчиво опустив голову, большой, тяжелый и очень грустный. Широкая рука гладила поверх одеяла мое плечо. — Считайте себя воскресшим из мертвых. Радуйтесь. Вот, возьмите подкрепитесь. — Он сунул мне под одеяло нарезанный дольками хлеб. — Ребята собрали.
Теплый комок подкатил к горлу. Я попытался говорить, но вместо этого в груди что-то булькнуло и в глаза будто брызнули кипятком. Электрическая лампочка замигала косо и тускло.
В первых числах марта Мальхе отобрал одиннадцать человек из бывших тогда в лесу и с двумя конвоирами отправил нас в один из лагерей Польши.
Глава V
Вздрагивая
на рельсовых стыках, поезд увозил нас на юго-восток. Тяжело отдувался паровоз. Встречный ветер выхватывал из его трубы длинный хвост черного дыма и, поваляв его по спине поезда, бросал под колеса.За окнами пронеслись закопченные окраины Штеттина. Последние дома растаяли в мутной пелене дождя. Потянулись скучные, набухшие водой поля. Вдоль полотна дороги однообразно вышагивали телеграфные столбы. На провисших проводах кое-где дремали сгорбленные вороны, спросонья испуганно встряхивались, косо оглядывали поезд и тут же засыпали в прежней унылой позе.
Временами казалось, что и поля, и столбы, и прозрачные, насквозь редкие леса мчались на нас и лишь перед самой стеной вагона податливо расступались, пропускали поезд и затем смыкались снова.
Во всем уныние и однообразие. Вокзалы были забиты военщиной. Серо-зеленые шинели, ранцы, винтовки, гофрированные банки противогазов… Изредка показывалась шляпа обывателя или худая толстоногая немка.
На всех лицах одно выражение — озабоченность. Люди в вагоне менялись, но почему-то они были все очень похожи: пережевывали скудные бутерброды с маргарином, дремали, неохотно обменивались такими же скучными, как и бутерброды, фразами.
Мы мало знали этот народ, и все же перемена в нем стала заметна и нам.
— Другими немцы стали, — сказал Немиров. — Не те, что в прошлом году. Старье пошло под ружье. Посмотрите-ка!
— Нам «от ентаго не легше», — басом отозвался из угла Воеводин словами знакомого нам анекдота.
— Как это не легче?
— А очень просто. Как лупили нас с тобой, так и лупят. Ты вот умница, а какой-нибудь вислоухий немец бьет тебя по ушам — только треск идет.
— Не обо мне речь. Германия в целом слабеет. Ты обратил внимание на «тотальных» старичков? Винтовки «гра» видел?
— Сдаюсь! В мировом масштабе ты прав. Но на нас с тобой еще хватит этих… собак. — Воеводин кивнул в сторону солдата, задремавшего у двери.
— Хватит. Только, вероятно, и они теперь думают по-другому, — не сдавался Немиров.
— Вероятно, — передразнил Воеводин. — Много им еще надо, чтобы поняли все по-настоящему. Поймут и то будут соваться в драку.
— С такими солдатами много не навоюешь.
— Ошибаешься. Сопротивляться они будут долго. Те, кто надеется, что еще один-два хороших русских тумака — и дело пойдет к концу, глубоко заблуждаются. Прямо скажем, вредно заблуждаются. Пленным нельзя ожидать. Надо самим приближать этот конец.
— Как?
— Подумай, может, и до другого чего додумаешься. Эх, закурить бы!
На вторые сутки небо стало проясняться. Сквозь прорехи в облаках солнце бросало на землю снопы лучей, и, пройдя сквозь оконное стекло, они растекались по вагону мягким теплом.
Изменился и пейзаж. Вместо расчищенных лесов, точно выстроенных к параду, появились веселые березовые перелески. На взгорьях размахивали крыльями ветряки, словно прохожие, остановясь, приглашали остановиться и нас. Мелькали соломенные крыши хуторов, началась Польша. И хотя до Родины было далеко, а до свободы еще дальше, повеяло чем-то родным, и на душе стало теплее.