Верность
Шрифт:
А вокруг единственного до революции, вуза — сельскохозяйственного института — вширь и вдаль, вплоть до самого парка, раскинулся Студенческий городок.
И перед главным входом в технологический институт — бронзовая фигура Ильича.
«Учиться, учиться и учиться», —
сияли золотом буквы на пьедестале.
И в школьном саду — смешной детский переполох: маленький карапуз, повизгивая, улепетывал по траве, а за ним бежал другой мальчуган и, приседая, целился мячом.
И где-то, где-то под чистым небом Родины едут Марина и Павлик. До скорой встречи!
Федор уселся у
Федор шевельнулся, отнял руку от щеки, уселся поудобнее и погрузился в чтение. Он не знал, сколько времени прошло. Его привел в себя доносящийся в окно шум. Федор вскинул голову и оглянулся. Оттого, что глаза устали от яркого света, комната показалась черной. Федор сжал веки и опять раскрыл глаза. Черный туман исчез, все было по-прежнему: на окне, белая от солнца, лежала раскрытая книга. Аркадий стоял у тумбочки и прислушивался. Все было так, как всегда, — привычно и понятно, но… что-то оборвалось внутри и томительно зазвенело. Стало неуютно и зябко.
…Федор перегнулся через подоконник, сзади привалился Аркадий. От магазина к общежитию бежала Женя. Она бежала быстро, левая рука была прижата ко лбу, голова откинута назад. Из кулька, что она держала в правой полусогнутой руке, падали один за другим розовые квадратики печенья.
Сзади нее в разных направлениях тоже бежали и быстро шли люди.
— Что же это такое? — глухо выдавил Аркадий и вцепился в плечо Федора.
И вдруг, не сговариваясь, они посмотрели туда, где за лесом в синей дымке лежал аэродром. И тут только услышали далекий рев моторов. Самолеты поднимались с земли и с низким и тревожным рокотом уходили в небо.
Федор и Аркадий сразу выпрямились и посмотрели друг на друга.
— Война, — тихо произнес Аркадий и побледнел, и как-то подобрался, замер, высоко держа поднятую голову.
…Ванин сидел у себя и набрасывал повестку дня к предстоящему — последнему в этом учебном году — заседанию партийного комитета, когда пришло известие о войне.
…Сломался карандаш, тонко распоров бумагу. Ванин поднялся. Ноги были тяжелы и непослушны. Крепко прикрыл дверь и остановился, опустив голову.
Германия напала на СССР…
…Ванин молча сидел, уронив на стол руки. Чернел равнодушный телефон… Тишина везде: в кабинете, в аудиториях. Райком не отвечал. В институте — никого. Выходной день. Каникулы.
Ванин поднялся, подошел к окну. Студенческий городок
был в движении — люди выходили из трамвая, собирались кучками, растекались по всем направлениям.Ванин быстро зашагал по кабинету. Мысли уже были ясны и отчетливы. Он думал о Родине, о земле, на которую посягнул враг. Большая, обласканная солнцем, теплая, дорогая до слез земля!..
Думая о ней, Ванин думал и о своей жизни, в которой все было главным.
В один миг он охватил все годы, связанные с партией, — от первого, брошенного в толпу юношеской рукой номера газеты «Коммунист» в Одессе в восемнадцатом году, до этой, белеющей на столе, оборванной на полуслове повестки дня…
Мощь страны неодолима! Строя будущее, народ не забывал о вражеском окружении. В памяти встало 7 ноября прошлого года. Красная площадь… Мощная лавина танков… Тяжелые орудия проползали, подняв хоботы в небо… Кавалерия — живая романтика гражданской войны — цокотом дробила площадь… И молниеносно рвали воздух самолеты.
Проходили слушатели академий. Церемониальным маршем — пехота. Артиллеристы. Курсанты танковых училищ.
Танкисты! Ванин помнит, с каким вниманием искал сына. Он шел правофланговым в третьем ряду, повернув к Мавзолею молодое мужественное лицо и развернув прямые, перетянутые ремнями плечи.
…Ванин прислушался. Гулко хлопнула входная дверь. Шаги. Ближе, ближе… В кабинет вошел Хмурый, плотно закрыв дверь, и остановился, не снимая строго надвинутой фуражки.
С минуту они молчали.
— Итак, Александр Яковлевич, — неожиданно чисто и звонко произнес Хмурый, — началось?
— Да, — тихо ответил Ванин и привычным движением сцепил пальцы на груди. — Надо созвать митинг.
В Большой технической аудитории собрались студенты, не успевшие уехать, и те, кто жил в городе, но при первом известии о войне поспешили в институт, и преподаватели, и технический персонал института.
Говорил Аркадий Ремизов. Стоя одной ногой на табуретке, коленом другой опираясь о длинный стол, перед которым недавно защищал диплом, он бросал слова, словно отрубая их прямой, негнущейся рукой.
— Любимая, родная страна! В час испытаний ты одна в нашем сердце, Родина-мать! Так прими же нашу сыновнюю клятву: умрем, а отстоим тебя! Смерть фашистской гадине!
Закончил Ремизов тем, что он, инженер, только что окончивший институт, идет добровольцем на фронт.
Внизу стояла Женя, подняв голову… Надя с упрямо сжатыми губами… Семен Бойцов с мученическим выражением… Спокойный и сурово-подобранный Федор Купреев.
Еще и еще подходили студенты…
На митинге приняли решение просить военкомат сформировать из студентов института добровольческую часть и немедленно отправить на фронт.
Ванин знал, что этого им не позволят. У страны есть армия, а институт должен жить. Жить для той же армии, для страны. Но он знал также, что это единственное сейчас правильное и естественное решение. Оно было самым главным и святым сейчас для человеческих сердец.
Первые дни войны… Толпы на улицах… Жаркое неистовство митингов… По ночам гулкая тишина улиц, недремлющие шаги патрулей.
Дни шли стремительные. Радио передавало указы правительства и первые сводки Главного командования. 23 июня германские войска после ожесточенных боев заняли Ломжу и Брест.