В ледяных просторах
Шрифт:
На мысе Желания стоят каменные гурии и старинный русский крест. Возможно — то знак полулегендарного олончанина Саввы Ложкина, который будто бы в XVII веке за три года обошел на карбасе всю Новую Землю. Подобный же крест Седов нашел поблизости мыса Медвежьего. Кресты — русские. Кто бы их ни поставил, они остаются памятниками отваги и предприимчивости безвестных русских мореходов из народа.
Глава экспедиции набросился на еду голодным волком. Борщ, консервы и больше всего хлеб исчезали, к удовольствию Кизино, в количествах невероятных. Мы не спали всю ночь, разошлись по каютам около полудня. Рассказывал Седов, рассказывали и мы о своих делах и приключениях. О чем не говорилось только!
За время путешествия Седов из прежнего веса потерял 16 килограммов. Отмыв смываемые слои копоти
Вскоре после возвращения Седова погоды изменились. Холода ослабли, все чаще наползали низкие, сырые туманы; когда их пробивало солнце, становилось теплей. Походило, что не воображаемая, а настоящая весна наступала и здесь. Мы скоро разочаровались в полярной весне: не радостную игру солнца, а слизь постоянных густых туманов видели мы, не шум быстрых ручьев, а вой ветров, не новые проталинки являлись каждый день — шло медленное разрыхление и оседание снегов. Меня, Павлова, Линника и Коноплева эта пора застала на Горбовых островах. Там на Большом Заячьем острове стоит избушка, построенная некогда норвежскими промышленниками; мы переселились в нее на некоторое время, чтоб быть ближе к острову Берха, который мы исследовали. Очистив избушку от снега, мы привели ее в порядок, вставили стекло в разбитое окошечко, устроили нары, умывальник и полочки, поправили трубу и печь. Просматривая путевую книжечку, в отделе метеорологических наблюдений, всегда аккуратно веденных в экскурсиях, я нахожу записи погод от 19 мая до 6 июня: за это время мною отмечены только три дня без тумана, все остальные время — сырая мгла, ветер, густой туман, изредка вьюга и дожди.
«Туман, туман, туман! — записано в дневничке. — В палатке такая погода показалась бы еще неприятней, но в домике живем неплохо. В сравнении с палаточной жизнью — роскошно. Спим раздеваясь, умываемся; вымокнув, сушим одежду не на себе, а перед печкой. Вот — только погоды. Сегодня быстро вернулись в избушку: усилилась метель. Не видать за несколько шагов, замела даже окошечко. Пережидаем. Пьем чай, играем в самодельные шашки, слушаем одним ухом философию Коноплева:
— Проснулся вчерась и думаю: какой сегодня день? Думал, думал, вспомнил, — воскресенье. Так. Значит, надо рожу мыть для праздника? А потом на память и пришло: ведь воскресенье-то уже прошло — ночью ведь живем. Стало быть — ночь понедельничная! Как же праздники считать-то будем? Вырежу я палку с зарубками и каждую седьмую отмечу тавром. И зарок такой положу, — как на сон отходить, зарубку новой зарубкой нарезывать, а то не разберешь, который праздник, которые будни!..
— Платон, зачем палку делать, у нас календарь есть. В нем не только воскресенья, но и положение солнца на каждую секунду показано; когда луна восходит и заходит, как звезды поднимаются — все есть. Вот он морской альманах. Даже обозначено, когда будут затмения и восхождение каждой планеты.
— Вот и назначен лунный восход! Где она, луна-то? Я позабыл, когда ее и видел! А по-моему так: если с устатку спать по-настоящему, то очень просто, можно полторы суток проспать. И в нашей стороне проснешься другой раз после обеда — не сразу поймешь: утро или вечер, а здесь — вон как! Что день, что ночь — все равно, а солнышка по сколько дней не видим. Вот вам и морской манах!.. Приедем в Россию, и вдруг окажется, что неверно здесь жили. Сколько греха-то будет!
— Платон, брось умные разговоры, — вступает Линник, — все равно никакой палки не сделаешь! Давай лучше топор точить, наверное затупился.
Топор остер. Но нет и дела. И спать больше нет мочи. Накалена докрасна чугунная печь. На нарах — мечтатель Коноп-лев и положительный Линник…
А на воле — метель сменилась густым туманом. Воздух совсем неподвижен. Но тишина зимы ушла. Несутся какие-то шорохи, часто слышен свист невидимых крыльев, тяжким вздохом ухает в проливе оседающий снег. А по ночам с невидимых берегов всегда доносятся зовущие птичьи голоса…
— Платон, пойдем на базары [73] .
Туман непрогляден. Снег вязок и труден для ходьбы. На лыжах — невозможно: липнут
к дереву пудовые комки, под пяткой — ледяные кочки. Месить ногами снежную кашу, увязая по колено, тоже нелегкое дело. Но мы достаточно научились упрямству. Похватывая на ходу снег для утоления жажды, упрямо идем под мокрыми каменными обрывами. С невидимой нам в тумане верхней части этих каменных стен валятся оторванные морозами крупные камни и застревают глубоко в снегу.73
Птичьими базарами поморы называют места на островах и скалах, где гнездится много птиц. Птичье общество всегда крикливо. Наверное, и название произошло от постоянного птичьего гомона, «как на базаре».
— Платон, ведь так, пожалуй, голову проломит?
— И очень просто!
Платон останавливается под самым обрывом, снимает шапку — рад поговорить — и скребет пятерней мокрую, кудлатую голову.
— Вишь, сколько накидало!
— Так вот тебя сейчас и стукнет по голой голове, как по орешку.
— Ну, ну. Не так страшен черт! Уж и в самую голову! Авось и не заденет!
Навстречу тянут глупыши — буревестники (Fulmarus glacialis), ледяные чайки (Larus glaucus) и чайки-клуши (Rissa tridactyla). Чайки против обыкновения молчаливы, не вертлявы, летят, не меняя пути, на нас внимания не обращают.
— Платон, почему чайки молчат?
— Гнезда строят, вишь, рты-те мусором полны.
Убили несколько чаек и буревестника для коллекции. Коноплев долго щупает буревестника и хмурится.
— Самку убили… С яйцом… Грех!
…Ночным ветерком раздуло туман. Выявилось полночное солнце, и показалось нам «ущелье чаек». Рядом с ущельем живут кайры-пискуньи (Uria mandti). Даже днем, когда кайр нет на базарах, можно узнать, где их гнезда. На отвесных обрывах, с трещинами и уступами. Там всегда набивается снег. Глазу чудится, что это белые полосы на крылышках кайр; подойдешь поближе — нет ни одной. Ночью белых пятнышек становится больше — кайры прилетели с полыньи. Самую птицу рассмотришь только вблизи, услышав тоненький посвист. Близорукому не рассмотреть совсем: черное оперение сливается с цветом скалы и снежным узором на ней.
Мы часто, оставив ружья, подползаем сверху к самому обрыву и, свесив головы, долго смотрим на жизнь непуганой птицы. Кайры видят пришельцев, беспокоятся немного, повертывают головы, но, если не делать резких движений, не улетают. Потом осваиваются и почти не смотрят на нас.
Видим, как кокетливые самки разбирают перышки клювом, словно кровавым внутри, потом счищают кармин-но-красными лапками с клюва пух и долго трясут коготком. Слышим негромкий птичий разговор, пискливо-протяжный. Драк у кайр не видали. Тихие, незлобивые птички. Всю ночь, до позднего утра, пищат на обрывах, присаживаясь иногда на лапки и прикрывая их пером. Спят неподолгу и чутко.
Гнезда кайр тут же в трещине, выстланной пухом и перьями, выщипанными матерью из собственного брюшка. В это время у всех самок живот между лапками обнажен.
Мы пробуем спугнуть одну кайру с гнезда. Она не сразу поднимается, а прежде укрывает яйца пухом, подпихивая его движениями клюва.
Сходим с обрыва, а одна любопытная птичка слетает вслед. Почти остановилась в воздухе. Смешно растопырив лапки и часто-часто махая крылышками, она долго рассматривает нас.
— Не стреляй, — шепчет Коноплев, — смотри, брюшко-то выщипано!
Так же туманно, но теперь к туману прибавился дождь. В сенях норвежской избушки озеро; вода везде: наступишь покрепче на половицу, и оттуда брызжет фонтаном вода. Идти далеко невозможно: уходишь в месиво воды и снега выше колена. Через полчаса такой прогулки возвращаешься мокрым с ног до головы.
Как-то дождь перестал ненадолго. С вершины нашего маленького островка стало возможно осмотреться. Как сильно переменилось все за две недели! Вместо белесого неба — темно-синие тучи, таких мы не видели с осени. Горы запестрели проталинами, у берегов образовались забереги-лужи. На проталинках, щебеча и играя, прыгают резвые пуночки, а около убитого нами тюленя стайка слоновокостных чаек (Pagophilia eburnea) ведет с огромной чайкой-клушей войну за право на внутренности убитого.