Чтение онлайн

«Скажи, что заставило бросить родные места, налаженную жизнь и пойти путями дерзкими, опасными? Можно размышлять о капризе судьбы, забросившей тебя сюда, в логовище-берлогу. О том, как тонка нить жизни, если подумать как следует. Хотя бы жизнь четырех букашек, поставивших свой карточный домик рядом с ледяным дворцом и воображающих, что они, очутившись среди самого пыла сражения сил природы, находятся в полной безопасности за полотняной стенкой в один миллиметр толщиной.

А там, на загадочном ледяном покрове, что-то совершается, а что именно, — букашки не знают, но жаждут узнать, за этим они и приползли. Одной — приходит в голову, не слишком ли самонадеянны они? Может быть, в это самое мгновение нечто совершилось? Может быть, на ледяном покрове, где зарождаются стихии бурь, давление уже понизилось до предела и в следущие минуты новая страшная лавина воздуха рухнет на хитроумно построенный домик из материи, сомнет его как клочок бумаги и, разметав спрятавшихся, пронесется

дальше со свирепым равнодушием? Что же тогда? Куда денутся мысли, маленькие чувства, впечатления, весь мир образов, называемый наукой, искусством, жизнью? Он замерзнет, как и все остальное здесь.

Да, не велика цена жизни здесь, в царстве смерти. Впрочем — не больше и где-либо в любом месте планеты. Здесь только выпуклее осязается эта мысль. Да. Так. Но жизнь сильна! Там, далеко на юге родилась мысль — дитя жизни. И она привела живых в царство смерти. Живые с радостью следуют ей… И смотрите! Вот жалкий комок в мокром меховом мешке, без движения, но он живет. Он думает о смерти — и сама смерть в его мозгу — жизненный образ. Он думает и о жизни. И вонючий мешок, закрывший его голову, не замедлит его воображения, не задержит образов, видений жизни, что принеслись за тысячи и десятки тысяч километров. Они стоят пред его глазами ясно, отчетливо, как в яви, и славят жизнь и красоту ее во всех проявлениях. Красота звезды в небе и отражение ее в тихом северном озере, красота единоборства, прелесть пальмы над тропическим морем, очарование линий и изгибов женского нежного стана и пухлой ручонки ребячьей с ямками — хрупкой, как ниточкой перевязанной, — вся прелесть жизни тут, в этом неподвижном, но живом — в его живой мысли…»

Что-то очень трещит. Очнулся. А Павлов уж и керосинку распалил, чайник кипит, под ним пляшет синее пламя. А к пламени тянутся четыре лица… Что за образины! Из неуклюжих звериных одеяний выглядывают неумытые, заспанные физиономии и при виде огня расплываются в улыбку. Все в одной куче, — повернуться нельзя. Вот они — представители жизни и культуры! И ты, «сосуд хранения красоты» — такой же, совсем такой.

На вторую ночь ветер, по выражению Пустотного, «одичал». Творилось невообразимое, не укладывающееся в понятие «ветер». Иногда, после сравнительного затишья, он рвал с такой внезапностью и силой, что мы чувствовали как бы удар. Непривычный — никак не мирится с мыслью, что такой страшный удар может быть нанесен воздухом, а не живым, сверхъестественной силы существом, поставившим целью снести палатку во что бы то ни стало. Мы поняли: кто бы там ни был, следует за своим убежищем смотреть в оба.

Среди ночи я проснулся от прикосновения струн ветра к щеке. Неужели?.. Да, виден просвет. Вырвал-таки злой ветер колья!

Очень бесцеремонно разбудил товарищей. Но прежде чем все успели повскакать, палатка была уже повалена. Ближайшая задача — удержать ее. А буря прилагала все усилия вырвать из рук наше спасение. Борьба продолжалась долго. То тот, то другой валились с ног, мы незаметно очутились поверх палатки. Иногда она, как флаг, развевалась над четырьмя поверженными на землю, в другое время они стояли на ней, пытаясь выпрямиться или освободиться от подола малицы, завороченного ураганом на голову. Но, падая и вставая, каждый цепко — руками и зубами — держал оледеневшее полотно так, как будто бы оно было собственной жизнью.

В то же самое время мы пытались закрепить несколько кольев, и это удалось. Ура! Быть может, присноровившись, сумеем и поставить?

Мы копошились, падая и вставая, как истые муравьи, спасающие свое жилище в ливень, работали долго и неустанно, не обращая внимания на пустяки вроде отмороженных кончиков пальцев. Прошел по крайней мере час до поры, когда забили несколько кольев и могли уже думать, что палатки не отпустим. Мне приходилось тяжелее других: с самого начала катастрофы вихрь сорвал с головы шапку вместе с одной из рукавиц. Прекрасная оленья шапка унеслась со снежными смерчами, а голова в несколько мгновений покрылась коркой льда. Если б другим было время взглянуть на мою голову, они могли бы принять ее не за мозговую коробку товарища, а за оледенелый шарик смоченного термометра — точь-в-точь такой вид имел в морозные дни термометр для измерения влажности воздуха. Я чувствовал, как голову схватывают ледяные обручи — но что же делать. Пока не появилась уверенность, что палатку не выпустим, я не мог ничего предпринять. Только тогда можно было завернуть голову чьим-то подвернувшимся под руку башлыком.

Наконец, на зло всем стихиям, палатка стояла. Как оказалось, колья не выдернуло, а согнулось в дугу треугольное железо, из которого они были сделаны.

Забравшись в палатку, расположились отдыхать. Нельзя сказать, что были уверены в невозможности повторения приключения. На подветренном крае палатки теперь стояла нарта, загруженная большими льдинами, но ветер как будто еще свирепел, палатка качалась, поникала мельчайшая ледяная пыль. Снаружи казалось, что находишься не в привычной сфере воздуха, а в стремнине могучего течения, простое движение рукой так же трудно, как если бы находился в текучей воде. Стоять на ногах, не держась за что-нибудь руками, — невозможно.

Мы

ждали — когда же утихнет. А ветер как бы смеялся над нами, лежавшими в мокрых малицах без движения, отупевшими от безделья и невозможности размять свои члены. Только к полудню 22-го октября чуть потихло.

Провиант подходил к концу, свечей не было совсем. Сытые по горло трехсуточным лежанием, мы решили попытаться дойти до «Фоки». Нелегко собрать вещи во время вьюги. Когда вышли из палатки, собак не было видно: несчастные, они лежали в глубине сугробов. Одну за другой откопали всех. Пробовали покормить — почти все, как и раньше, отказались от пищи. В то время как их запрягали, некоторые качались от слабости.

Продолжалась сильная вьюга, мы тронулись в путь, держа курс по компасу. После нескольких часов блуждания мы наткнулись на берег полуострова и решили, — «пришли домой».

На «Фоке» нашим отсутствием сильно беспокоились. Буря наделала бед: «Фоку» прижало ближе к берегу, баня, выстроенная на льду, провалилась в воду на пять венцов.

По определению метеорологической станции, скорость ветра доходила до 36 метров в секунду, т. е. до 190 километров в час. Можно думать, что отдельные порывы, не совпавшие со временем наблюдений, были значительно сильнее.

Приключение «четырех в палатке» закончило период пред зимней ночью. «До нового света, до нового года, до весны! Тогда пойдем к северу. А пока — нужно скоротать ночь».

Ночь, усеянная звездами, ты прекрасна.

Но не слишком ли могущественные крылья

даешь ты нашему духу, крылья, которые

больше, чем можем вынести…

Фритьоф Нансен

«Давно, в юности, мечтал ты, читая Нансена, Кэна и Норденшёльда [57] , о далеком чудесном Севере, о льдах, о молчании зимней ночи, усеянной звездами. Ты завидовал видевшим те чудеса. По прочитанному ты создавал образ и жадно стремился к нему; но не верил сильному духом, когда тот в минуты страстного стремления к жизни восклицал: «Кто вспомнит эфемерное существо, умевшее сковывать в цепи звук и свет, которое было так неразумно, что целые годы своего краткого существования проводило в странствовании по замерзшим морям?» Ты не верил, — пусть кратка жизнь, пусть наше существование — жизнь однодневки, можно отдать время даже из столь непродолжительного бытия, лишь бы видеть край, где не закончены еще дни творения, край, ждущий разумной воли для размещения стихий.

«То были расплывчатые мечтания ранней юности. А теперь в зрелом возрасте ты сидишь, пишешь эти строки в каюте с замерзшим иллюминатором и вспоминаешь мечтания, капризом судьбы превратившиеся в действительность. После кипучей жизни громадного города ты теперь в крошечной каютке, одной из таких же других на борту корабля, затертого льдом.

Пробивается в иллюминатор слабый рассвет и спорит со светом керосиновой лампы, но не может пересилить. А в коридоре уж совсем темно — где-то в самом конце его горит тусклая свеча. В кают-компании три-четыре человека. Один склонился над чертежной доской и что-то тщательно перерисовывает из своей записной книжки на новую карту. Другой читает, еще одни — сидит над вычислениями, бормоча: «Прямое восхождение… ноль, ноль, два, семь, три… девять, ноль, один… Как девятая высота, так и заест, якорь-то ее раздери!.. Два, пять, косинус…» — Это труженики. А вот еще двое с шахматной доской пристроились на углу стола — сегодня уже одиннадцатая партия… Открыта дверь в каюту Седова. Он там. На столике — раскрытая книга, но сидящий смотрит не на страницы. Рядом с книгой карандаш и бумага, там колонка цифр — расчеты путешествия к полюсу, его неотступная мысль. Откуда-то из каюты вдруг доносится через распахнутую дверь отрывок спора: «…работать как англичане, устраивая склад за складом, или обладать нансеновским счастьем и его же энергией»… Потом заходит в каюту весь заиндевевший боцман и спрашивает: «А что, шлейки-то для собак будем еще шить, али нет? Нужно бы про запас, а то вчерась опять какая-то голодная постромку съела!..»

Кусочек жизни. Опять вспоминаешь читанное, и в голову приходит: когда после чтения ярко написанных книг сталкиваешься с самой жизнью, с действительной жизнью, всегда остается чувство, что авторы умолчали о самом главном: о каждодневности. Она есть и здесь. Да, ночь, усеянная звездами, прекрасна! Но если б прилететь взглянуть на нее и сейчас же улететь, на душе не осталось бы никакого следа, во всяком случае не больше, чем от всякого мимолетного явления или феерической сцены на театральных подмостках. А между тем действительно есть что-то в ночи, дающее «слишком могущественные крылья нашему духу».