Трудное время
Шрифт:
– Ну, да. Да что с тобой говорить: у тебя все смех. Пойдем-ка, брат, лучше чай пить. Вон и хозяйка пришла.
В столовой зашуршало женское платье и загремели чашки. Гость и хозяин вошли в столовую.
– Вот, рекомендую тебе, - сказал Щетинин жене, - друг и гонитель мой Яков Васильич Рязанов. Позвольте вас познакомить.
Хозяйка остановилась на минуту с чайником в одной руке и протянула гостю другую.
– Да уж мы виделись, - сказала она мужу.
– Когда?
– Я сейчас застал Марью Николавну, - сказал гость, - там на крыльце недугующих исцеляла.
Марья
– А вам это смешно?
– спросила она, наливая чай, и понемногу начала краснеть.
– Нет, не смешно.
– Скажи пожалуйста, - спросил Щетинин, положив руки на стол.
– Что это у вас в Петербурге все так, что вы не можете ни о чем серьезно говорить?
– Нет, не все, - совершенно серьезно сказал Рязанов и стал размешивать чай.
Помолчав немного, он как будто про себя повторил:
– Не все, - и, рассматривая что-то в стакане, продолжал: - Нет, есть и такие, которые обо
всем серьезно говорят. И даже таких гораздо больше. Я как-то одного встретил на улице, - я в баню шел, - "пора, говорит, нам серьезно приняться за дело". Я говорю: "Да, говорю, пора, действительно, говорю, пора. До свиданья".
– "Куда же вы?" - говорит. "А в баню, говорю, омыться".
– "Да, говорит, у вас все шутки. Я серьезно..." Ну, что же делать?
– Вдруг спросил Рязанов, поднимая голову.
– Ведь я тоже серьезно ему отвечал, а он говорит: шутки.
– Что ты рассказываешь...
– начал было Щетинин, но Рязанов продолжал:
– Нет, ведь это глядя по человеку. Один и серьезно говорит, а все кажется, что он это так, шутит; а вон Суворов пел петухом, однако все понимали, что он в это время какую-нибудь серьезную каверзу подстроивает.
Марья Николавна пристально смотрела на гостя из-за самовара.
– Нет, в самом деле, - заговорил Щетинин, - я замечал, что Петербург как-то совсем отучает смотреть на вещи прямо, в вас совершенно исчезает чувство действительности; вы ее как будто не замечаете, она для вас не существует.
– Да ты это насчет выкупных операций 3, что ли?
– спросил Рязанов.
– Нет, брат, я о другом говорю. Я говорю о той грубой действительности, которая нас окружает и дает себя чувствовать на каждом шагу.
– Ну, еще это бог знает, - ответил Рязанов, - Кто ее лучше чувствует. Всякому кажется, что он лучше.
– Поживи-ка, брат, здесь да погляди на нас, чернорабочих, как мы тут с сырым материалом управляемся; может, взгляд-то у тебя и изменится. Так-то, друг, - прибавил Щетинин, хлопнув гостя по коленке.
– Может быть, - улыбаясь, отвечал Рязанов.
– Что ты смеешься? Ты погляди, вот я тебе покажу, что это за люди, с которыми нам приходится иметь дело.
– Да.
– Вот ты тогда и увидишь, что мы должны мало того, что помогать им, но еще убеждать и упрашивать, чтобы они нам позволили им же быть полезными.
– Да. Как это Гамлет говорит?
– "Нынче добродетель должна униженно молить
– Да, брат, униженно молить порок... Я серьезно говорю. Если взялся за дело, так уж не до иронии.
– Какая тут ирония? Это уж филантропия, а не ирония.
– Ну, я не знаю, как это называется, а что вот меньший брат ко мне идет, это я знаю, - говорил Щетинин, глядя в окно.
– И еще знаю, что сейчас он будет просить, чтобы я ему телушку его отдал, а я не отдам.
– Почему же?
– спросила Марья Николавна.
– А потому, что так нужно.
Щетинин наскоро допил стакан и вышел в переднюю. Дверь из столовой осталась незатворенною.
– Здравствуй! Что тебе нужно?
– спросил он у мужика, вошедшего в то же время из сеней.
Мужик поклонился.
– К вашей милости...
– Зачем?
– Да все насчет того дела. Батюшка, Ликсан Василич!
Мужик стал на колени.
– Это ты все о телушке пристаешь? Встань, братец, встань! Как тебе не стыдно? Сколько раз я вам говорил, что это скверно. Я с тобой и говорить не буду, пока ты не встанешь.
Мужик встал.
– Ну, слушай! Пойми, что мне твоих денег не нужно, я от этого не разбогатею. Я беру с тебя штраф для твоей же пользы; для того, чтобы ты был вперед осмотрительнее, зря не распускал бы скотины. Сами же вы благодарить будете, что вас уму-разуму учат.
– И так много довольны, батюшка, Ликсан Василич. Благодарим покорно!
– Ну, вот видишь! Понимаешь теперь, что это для твоей же пользы?
– Понимаем-с.
– Ну, а коли понимаешь, стало быть и толковать нечего. Я тебе покажу, что лишнего ни одной копейки с тебя не требуют. Вот расписание, видишь? Печатное расписание от министра, сколько следует брать за потраву. Вот за корову, с первого июня по первое июля - рубль пятьдесят копеек...
– Тэк-с.
– Да за прокорм за трои суток по двадцати копеек, - шестьдесят копеек; всего: два рубли десять копеек. Так ведь?
– Это так точно.
– Пожалуй, на счетах прикинуть можно.
– Нет, что уж прикидывать.
– Ну, так чего же ты еще от меня хочешь?
– Мы ничаво... А как теперь насчет того, тыись, пуще сумляваемся, что быдто не по-суседски...
– Не по-суседски! Да ведь я тебе говорил.
– Это так-с.
– Закон. Понимаешь?
– Закон.
– Слушаю-с.
– Так что ж я могу сделать? Ну?
Мужик молчал. Из столовой Рязанов, положив бороду на спинку стула, смотрел на эту сцену; Марья Николавна задумчиво катала из хлеба шарики.
– Прикажите за себя вечно бога молить, - вдруг сказал мужик и опять упал на колени.
Щетинин плюнул и ушел. Мужик еще несколько минут постоял на коленях, поглядел, поглядел, вздохнул и пошел по двору шаг за шагом, держа шапку в обеих руках.
– Ну что? Как меньший брат?
– спросил Рязанов.
Марья Николавна заперла сахарницу и вышла в другую комнату. Щетинин походил из угла в угол, отворил окно.
– Черт знает, духота!.. Свинья - меньший брат, вот что я тебе скажу.