Трудное время
Шрифт:
Письмоводитель с гостем вошли в лавочку.
– Денис Иванычу, - говорит письмоводитель.
– Иван Степанычу, - не глядя, отвечает лавочник.
Он сидит на прилавке, в рубашке, в жилете и играет в карты с волостным писарем. Писарь в военном пальто и в резинковых калошах на босу ногу.
– Писчей бумаги!
– спрашивает Рязанов.
– Есть. Пожалуйте! Алексей, покажи бумагу! Ходите, я вздавал. Вы зачем, Иван Степаныч?
– Бросьте вы карты-то! Что в самом деле!
– Погодите! Игра тут у нас идет. Третий день хороводимся. Да чего вам требуется? Черви.
–
– Вам на что? Вали! Вали!
– Для экономии.
– Это моя восьмерка. Что ты врешь? Для экономии?
– Да. Ну что же, есть, что ли?
– Это нашатырь-то?
– Да.
Лавочник пристально смотрит себе в карты и говорит:
– Нда. Вот что! Для и-кано-омии. Так, так. Самая подлецкая игра. Без двух. А нашатырю, похоже так, что нету. Ну, вздавай! Еще чего-с?
– Да будет вам играть!
– Ну!
– Сургуча две палочки.
– Есть. Алексей, подай сургуча две палки конторского. Иван Степаныч, садитесь с нами играть!
– Ну вас!
– Что ж такое? Мы на орехи.
– И на орехи не стану.
– Экие скупые! А у вас непременно деньги есть. Мое почтение!
– говорит лавочник кучеру.
Кучер молча подходит к прилавку и глядит на полки с товарами.
– Вам что?
– спрашивает лавочник.
– Идей-то у вас тут была, я гляжу, зеркила такая, круглая?
– А вон она.
Кучер берет зеркало и глядится в него. Письмоводитель роется в ящике с пряниками.
– Хороши, уж хороши! И глядеться нечего, - дружески говорит кучеру лавочник.
– Нельзя, - отвечает кучер.
– Влюбиться хочу.
– Не говорите! Уж мы сейчас видим, который человек в веселом духе. Это горничная-то? Хм. Девочка ничего.
– Девка убедительная. Одно слово, чего извольте.
– Так, так.
– Беспременно надо влюбиться. Типерь, главная вещь, как-никак расстараться песенник достать.
Входит мужик.
– Денис Иваныч!
– Что ты?
– Отпустите!
– Дугу оставь!
– Как же я без дуги поеду?
– Помилуйте!
– А мне что? Вас, чертей, жалеть нечего. Ну да ладно: бери дугу, скидавай зипун!
Мужик молчит, и все молчат, смотрят на него.
– М... Вот что, - про себя говорит мужик.
Молчание. Письмоводитель на прилавке раскалывает гирею орех.
– Так-то, - произносит мужик и чешет в затылке. Одно плечо у него начинает понемногу опускаться, зипун сползает с плеча...
Остановка.
– Скидавай! Скидавай! Нечего. Нынче, брат, не зима, не озябнешь.
Мужик вздыхает и шевелит губами, потом молча, потихоньку стаскивает зипун, бережно кладет его на прилавок и молча, в одной рубахе уходит.
– Ну, вздавай, - говорит писарю лавочник.
– Нет, я говорю, - подбирая карты, говорит лавочник.
– Да.
– Я говорю, эти мужичонки подлыи... Типериче, как вы полагаете, сколько у меня за ними денег пропадает? Сейчас провалиться. Пас. Я за него подушные 2 заплатил.
– Дела, - с орехом во рту, произносит письмоводитель.
– Вот по этой причине они мне все и подвержены. Ходи!
– Ну вас совсем! Прощайте!
– говорит письмоводитель.
– До приятного свидания.
Вернувшись
с базара, гость и письмоводитель расстались. Письмоводитель пошел в контору, а гость отправился в дом. Проходя по двору, он увидел у крыльца несколько баб и мужиков. В дверях стояла молодая женщина в утреннем капоте и внимательно осматривала у одного мужика палец.– Кто это?
– спросил гость у лакея.
– Барыня.
– Гм.
Гость подошел к крыльцу. Женщина, стоявшая в дверях, несколько растерялась, но сейчас же переломила себя и еще внимательнее припала к мужичьему пальцу.
– Погоди, вот я тебе спуску дам, - сказала она и вдруг вскинула глазами на гостя: он стоял прямо против нее и пристально смотрел ей в лицо. Он поклонился, она тихо сказала: "Здравствуйте" и уже совершенно твердо продолжала говорить с мужиком:
– Да нет ли у тебя занозы?
– Кто ее знает. Нет, мотри, вряд.
– Так ты приложи вот это на тряпочку, а дня через два опять приходи сюда!
– Сюда опять притить - понаведаться?
– Да, да, сюда опять приди!
– Ладно, приду.
– А у тебя что?
На пороге стоял мужик на вид толстый, но бледный, и тяжело дышал.
– Чем ты нездоров?
– Я, матушка, всем нездоров, хвораю давно.
– Что же ты чувствуешь? Знобит, что ли, тебя?
– Нету; знобу такова нету; ну и поту настоящего в себе не вижу.
– А ешь хорошо?
– Какo хорошо! В неделю вот эдакой чашечки кашицы известь не могу. Брюхо-то у меня - ишь ты!
– опухло. Хошь вшей на нем бить, так в ту же пору.
Гость взглянул на хозяйку: на лице у ней чуть-чуть передернуло один мускул, и опять все стало покойно, только она сейчас же торопливо спросила:
– Простудился ты, должно быть?
– Не знаю, родима, простудился ли, нет ли. Нет, так, должно, эта хворь пристала, с ветру. Утром встал, оглядел в себе ноги: настоящие колоды, опухли. И зачало меня дуть, зачало дуть, пуще да пуще...
– Оглядел в себе ноги...
– вполголоса повторил гость.
– До этих пор он не знал, что у него ноги есть.
Хозяйка взглянула на гостя, сначала серьезно, потом как-то нерешительно улыбнулась и опять сделала серьезное лицо.
Гость постоял еще немного и пошел в дом. Он застал Щетинина в кабинете с газетою у окна.
– Я к тебе заходил, - сказал Щетинин, - Да мне сказали, что ты ушел куда-то.
– Да, я гулять ходил, - сказал гость, садясь на диван.
– Ты рано встаешь?
– Часов в пять сегодня встал, проехался по хозяйству.
– Так ты не на шутку хозяйничаешь?
– Какие тут шутки! Нельзя, брат, нельзя.
– Да, - как будто размышляя, сказал Рязанов и потом прибавил: - Зверь такой есть - бобр, зверь речной, обстоятельный зверь; ходит не спеша, все как будто о чем-то думает; шуба на нем дорогая, бобровая и лицо точно у подрядчика. Так вот у этого зверя страсть какая?
– Все строить. Поэтому он так и называется, бобр-строитель, castor fiber. И теперь куда хочешь ты его посади, хоть на колокольню, дай ему хворостку, он сейчас начнет плотину строить. Вот он может о себе сказать, что ему без этого уж никак нельзя.