Танец смерти
Шрифт:
— Ты голодна? — спрашиваю я, уже переодевшись во что попало из одежды, что мы нашли в спальных шкафах. Мерси выбрала черный атласный комплект из шорт и майки, а я натянул свободную пижаму.
— Нет, я просто… — она замолкает, ее взгляд задерживается на кровати, — устала.
— Значит, отдыхаем, — говорю я, откидывая одеяло и укладываясь.
Мерси неловко стоит с другой стороны кровати, на ее лице легкий оттенок уязвимости.
— Что мы… — начинает она, но я прерываю ее, не испытывая интереса к каким-либо разговорам на эту тему. Не сейчас.
— Притворись, —
Слово висит между нами, пока я протягиваю руку, безмолвно приглашая ее в постель. Она пытается скрыть легкий вздох, покусывая губу, но в конце концов гасит свет и залезает под одеяло.
Я притягиваю ее к себе, прежде чем она успевает отстраниться. Ее голова опускается мне на грудь, а моя рука плотно обнимает ее за талию. Я засыпаю с Мерси в объятиях, отлично зная, что к утру всему этому придет конец.
34
—
МЕРСИ
— Чертовы боги, — резко выдыхает себе под нос Вольфганг. Его голос хриплый, и он вырывает меня из глубокого сна. — Мерси, — добавляет он, дергая меня за руку. — Просыпайся.
Тут же хочется вышибить из него дух, но меня мгновенно отвлекают вчерашние события, обрушивающиеся обратно в сознание и требующие заново прокрутить каждую мелочь в мучительных подробностях.
Я игнорирую это, так же как игнорирую ломоту во всем теле, когда с тяжелым вздохом сажусь на кровати. Сердце замирает, и я издаю тихий — но постыдный — писк, осознав, кто стоит в ногах у кровати.
— Кажется, я ясно дала понять во время нашей последней беседы, — говорит Оракул со всей серьезностью. Ее белые волосы ниспадают до бедер, резко контрастируя с черными одеяниями. — Я не желала являться вновь.
Мы с Вольфгангом разом сползаем с кровати, неловко замирая по разные стороны и теребя руки, словно двое подростков, попавшихся на проделках.
— Все не так, как кажется, — выпаливает Вольфганг.
Я швыряю ему испепеляющий взгляд, но ничего не говорю, все мое внимание мгновенно возвращается к Оракул.
Ее пронзительный взгляд медленно скользит с меня на Вольфганга, глаза сужаются, словно она пытается прочесть наши мысли. Меня утешает мысль, что она не может — насколько мне известно — делать подобное.
— Вчерашнего нападения можно было избежать. Боги недовольны, — заявляет она, аккуратно соединив ладони. — Если бы соправители Правитии перестали любоваться собственным пупком, возможно, они бы разглядели то, что творится у них под носом.
Я игнорирую обиду, пульсирующую в груди, и спрашиваю:
— А именно?
— Не намерена повторяться, — грубо отвечает она. — Разберитесь с этим, или наши боги разберутся за вас, — она поворачивается, чтобы выйти из спальни, и через плечо добавляет: — Выходить безопасно, остальные ждут вас наверху.
Воцаряется тишина, звук ее шагов медленно растворяется.
— Тревожное создание, — бормочет Вольфганг, направляясь
к шкафам, слегка прихрамывая. Я наблюдаю, как он перебирает висящую внутри одежду, а во мне нарастает горечь, превращаясь в гневную пульсирующую массу, прежде чем я пронзаю тишину острыми словами.— «Все не так, как кажется»? — выплескиваю я. — Ищешь отпущения грехов, Вэйнглори?
Вольфганг резко оборачивается, поднимая брови от удивления, но он быстро меняет выражение лица, а в его глазах читается насмешка.
— Боюсь, для отпущения грехов мы зашли слишком далеко, — отвечает он с настороженной ноткой в голосе. — К тому же, не ее нам следует бояться, Кревкёр.
— А кого же тогда нам следует бояться больше всего? Богов? — раздраженно спрашиваю я, скрещивая руки.
Вопрос риторический.
Лицо Вольфганга становится серьезным, позволяя напряжению опасно сгуститься вокруг нас, прежде чем он произносит:
— Друг друга.
—
Встреча проходит в том же зале, что и Конклав. Воздух холоден и словно стекает по моей коже ледяной дрожью, когда я вхожу, а Вольфганг идет рядом. Словно память об Алине, матери Александра, все еще витает здесь. Как призрак, она преследует нас. Напоминание о том, что мы подвели ее. Мы с Вольфгангом подвели всех, кто находится в этой комнате.
Сначала мой взгляд падает на Белладонну, сидящую за столом напротив входа. Она посылает мне небольшую ободряющую улыбку, прежде чем мое внимание приковывает тот, о ком я беспокоилась больше всего.
— Джемини, — выдыхаю я с облегчением и спешу к нему. — Ты жив.
В его глазах вспыхивает искорка забавы, прежде чем он встает, и я обнимаю его.
— Конечно, жив, дорогая, — успокаивающе говорит он мне в волосы, крепко сжимая мою талию. — Обнимашки, Мерси? Ну надо же… как угроза нашей жизни тебя изменила.
Я моргаю, отгоняя непрошеную влагу с глаз, и пытаюсь стряхнуть с себя проявление слабости, легонько шлепнув его по руке.
— Я думала, ты мертв, змееныш.
Он мурлычет, опускаясь обратно на стул.
— Не беспокойся обо мне, дорогая, — он подмигивает мне. — Я — неукротимая сила.
Смешок, донесшийся из коридора, заставляет меня обернуться к двери. Появляется Константина, снова в своем привычном розовом облачении, сидя в инвалидном кресле с левой ногой, загипсованной в ярко-розовый цвет, а Александр катит ее сзади.
— Тинни, — говорит Вольфганг, и на его лице читается беспокойство, — тебе нужно отдыхать.
— И пропустить встречу всей нашей компании? — говорит она без тени серьезности в голосе. — Я в порядке, — она пожимает плечами, выглядя слегка обиженной. — Я бы ходила, если бы не Саша.
— Ты серьезно ранена, Тинни, — с раздражением отвечает Александр, словно он не впервые напоминает ей об этом факте.
— Но я же не чувствую боли, — возражает Константина, с легкой улыбкой на губах. Александр стонет, проводя рукой по лицу и усам, продолжая подкатывать ее кресло к столу. Когда она устраивается, он садится рядом, и все внимание внезапно переключается на меня и Вольфганга.