Танец смерти
Шрифт:
Вольфганг цокает языком, водя двумя пальцами вокруг моего клитора.
— Тебе совсем не стыдно, Кревкёр? — его рука опускается ниже, проводя пальцами по моей сочащейся влагой промежности. — Ты чего так жаждешь, а? — он вводит два пальца в мою киску, ладонь при этом давит на клитор, и я снова заглушаю стон. — Неужели меня?
Досада поднимается в груди, но ее мгновенно затмевает безудержная похоть. Я неспособна ясно мыслить, пока его пальцы умело входят и выходят, а он продолжает шептать в ухо свои горячие угрозы, и его член трется о мою задницу, словно ища собственного облегчения.
— Знаешь, — говорит он с вожделением
Обхватив мою жемчужную сережку горячим ртом, он дергает ее с силой, и боль, смешанная с извращенной потребностью кончить от его прикосновений, заставляет дрожь пробежать по позвоночнику.
Мои глаза все еще прикованы к сцене. Женщина теперь представляет собой изуродованное месиво из порванной кожи и мышц, она мечется по сцене, пытаясь уползти от Константины, но прятаться ей негде.
Пальцы Вольфганга вновь скользят к моему клитору, влажные от моего возбуждения. Его губы возвращаются к раковине моего уха.
— А потом я увидел твой взгляд на то, — шепчет он, — как я отнимаю жизнь.
Медленные круги становятся жестче, и я чувствую, как начинаю срываться за край. Бедра сами подстраиваются под его движения; голова запрокидывается ему на плечо, ладони взмывают к его бедрам, острые ногти впиваются в ткань брюк и твердые мышцы под ней.
Я почти не могу дышать, едва могу сглотнуть.
Я гонюсь за ровным, тягучим ритмом его слов почти так же отчаянно, как и за его прикосновениями.
Константина наносит последний удар по голове женщины — с широкой, блаженной улыбкой — и без всяких церемоний переключается на следующего человека, весело подпрыгивая.
— А потом я ощутил опьяняющий трепет твоего прикованного внимания, — рычит он мне в ухо. Теперь моя очередь тереться о его твердый член, и на этот раз я не в силах подавить низкий стон. Моя рука обхватывает его запястье, пока оргазм яростно нарастает, нарастает, нарастает. — И теперь я задаюсь вопросом, смогу ли когда-нибудь снова испытать что-то похожее на это чувство, — я чувствую, как под моей ладонью бьется его пульс. — От одной этой мысли меня тошнит, — выплевывает он.
Я открываю рот от неожиданности, когда удовольствие взрывается ослепительным блаженством, и мои колени едва не подкашиваются от силы оргазма. Вольфганг трахает меня тремя пальцами, не останавливаясь ни на миг, ладонью на лобке жестко вдавливая меня в себя.
— Моя погибель, — его довольное урчание кажется почти извращённым, пока его пальцы всё ещё глубоко внутри меня. Кончик его носа скользит по моей шее. — Рада, что в этот раз я заставил тебя кончить? — задумчиво тянет он. Подается бедрами вперед, напоминая, насколько все еще тверд. — Помнишь, Кревкёр? — его тело напрягается, но губы остаются рядом с моим ухом. — Как ты подала мне свою киску, будто на серебряном блюде в «Маноре»?
Я замираю, в голове хаос, с губ срывается тихое:
— Что?..
Его смешок полон тьмы.
— Какая у тебя милая маленькая татуировка полумесяца на бедре, — хрипло издевается он, прежде чем вырвать руку из-под моей юбки и грубо оттолкнуть меня.
Я стою, задыхаясь, срывающимся голосом издавая стоны.
К тому моменту, как я оборачиваюсь, он уже растворился в толпе.
26
—
МЕРСИ
—
Однажды я выцарапала кому-то глаз всего в двух дверях отсюда, — напевает Константина, переступая порог ателье нашей личной портнихи. Дверь придерживает ее прихвостень, Альберт. Пространство небольшое, с тяжелыми черными шторами на окнах и яркими цветочными обоями, покрывающими почти все стены.— И я, по-твоему, должна удивиться? — отвечает Белладонна с легкой презрительной ноткой, пока мы обе следуем за ней внутрь. — Держу пари, проще перечислить места в Правитии, где ты никого не покалечила.
Холодность Белладонны по отношению к Константине можно было бы списать на старые семейные распри, но на деле её просто раздражает обаяние блондинки, и она терпит ее лишь в малых дозах. Обычно это я заставляю ее это делать — как сегодня. Константину, однако, никогда не заботило чужое мнение, как и распри между шестью правящими семьями.
Она хихикает и поворачивается к нам лицом, её юбка в складку розового цвета вращается при движении.
— Верно подмечено, Би.
Темперанс — портниха высшего света — появляется из глубины ателье в золотом муму, её вьющиеся каштановые волосы убраны в пучок. Сколько я себя помню, она всегда была старой. Я всегда немного удивляюсь, когда прихожу к ней и не чувствую, что в ее тени прячется смерть.
— Девочки! — восклицает она театрально. — Всегда так рада вас видеть, — она подходит сначала ко мне, кладёт руки на плечи, чмокает в щеку, а затем окидывает меня оценивающим взглядом с ног до головы. — Власть тебе к лицу, моя дорогая, — говорит она.
Её тон слишком мягок. Я не обращаю внимания на то, как от её комплимента у меня щемит в груди, и лишь натянуто улыбаюсь, быстро высвобождаясь из её объятий. Не смутившись моим молчанием, она подходит к двум другим девушкам, складывает руки, звеня многочисленными кольцами, и осматривает нас троих.
— До инаугурации меньше двух недель, — замечает она задумчиво. — Много времени вы мне не оставили.
— О, Темпи, я уверена, платья будут, как всегда, восхитительны, — щебечет Белладонна.
— Я была занята, — в тот же момент бормочу я себе под нос.
Обычно я бы вызвала Темперанс к себе, но сегодня утром мне отчаянно хотелось выбраться из Поместья Правитии.
Казни состоялись только вчера, но время, кажется, остановилось, погрузив меня в проклятое состояние неопределённости, в котором меня постоянно преследуют последние слова Вольфганга и волнующее ощущение от призрачности его прикосновений.
Это Вольфганг в тот раз был в «Маноре» и бросил меня возбуждённой.
Как это вообще произошло? Было ли это намеренно? Или просто странное и пугающее совпадение? И почему он раньше ничего не сказал?
Эти вопросы я должна задать Вольфгангу. Вместо этого я его избегаю. Не могу вынести мысли, что он скрывал это от меня почти месяц.
Его ход был просчитан. Он знал, что держит верх.
Моя рука дёргается у бедра, перед глазами появляются видения, как я вспарываю его от члена до горла. И все же, тревожнее всего, что тот же смутный огонь ярко пылает в глубине моего нутра. Мысль о его губах на моей коже вновь и вновь всплывает в сознании с тех пор, как он жестоко прошептал те слова мне на ухо.