Та, которую я...
Шрифт:
Фрол начал злиться, недовольный моей заминкой. Он выхватил из тачки кусок руды с черными прожилками, промычал что-то, видимо, объяснял, что именно мне нужно добывать и угрюмо уставился на меня своим единственным глазом.
Дожидаться его дальнейших действий я не стал, шагнул в яму и принялся за работу, методично позвякивая орудиями труда.
Свой конец цепи «циклоп» закрепил за камень и навалил на него сверху приличную груду булыжников для надежности. Сам же уселся неподалеку и, не выпуская меня из поля зрения, нескончаемо мычал себе под нос, будто распевал только ему понятные песни.
Периодически
К полудню я уже прилично углубился, вгрызаясь в землю и прорубая в подземных пластах наклонный шурф.
Понятия «обед» на руднике не существовало.
До позднего вечера я долбил руду и вывозил наполненную тачку из темных недр, вываливал ее содержимое, снова спускался в преисподнюю и снова долбил.
С наступлением сумерек Фрол отвел меня обратно в лагерь.
На ужин я получил кусок хлеба, щедро сдобренный опилками, и кувшин с затхлой водой.
Если обычные каторжане ночевали в дощатом дырявом бараке и спали на двухъярусных нарах — я увидел это через незастекленные окна, когда проходил мимо — то мне выделили отдельный «номер» — что-то наподобие большой собачьей будки с грудой рваного вонючего тряпья вместо постели.
Причем круглый вход в мою будку на ночь основательно запирался металлической дверцей с надежным замком. Об этом заботился тот самый Фрол. И я, едва помещаясь в своих новых «покоях», сворачивался калачиком на невыносимо смрадной тряпичной «постели» и пребывал в таком положении до самого утра в кромешной темноте.
«Одиночка» меня вполне устраивала.
Лишь одиночество приносит мне душевный покой.
Так прошла неделя. По моим ощущениям, она тянулась не меньше месяца или двух…
Как ни странно, но даже в такой жизни я нашел для себя определенные плюсы. Правда, очевидным был только один — я стал превосходно видеть в темноте.
Главным из бесконечных минусов был тот, что, несмотря на удесятерённые возможности организма, мои силы таяли на глазах.
А мой дух с каждым днем терял свою крепость.
Нахлынувшее в первый же день моего появления на каторге тягостное чувство безысходности, не отпускало меня ни на минуту, и с ним я так и не сумел совладать до сих пор.
Хуже того — оно прогрессировало…
Со временем мои мысли стали путаться всё чаще. Мое тело двигалось абсолютно механически. И я практически полностью утратил стремление к свободе и даже волю к жизни — меня накрыло с головой и прочно обосновалось в моем сознании — полное глубочайшее равнодушие к себе и ко всему происходящему вокруг…
Причем это чувство было совсем не таким, что возникло у меня в самом начале по дороге на каторгу — этаким настроенческим и поверхностным.
Оно полностью поглотило меня, казалось даже, щепетильно вымарав и уничтожив безвозвратно мое собственное «я»…
Глава 34
Всё шло к тому, что именно этот шурф и станет моим последним приютом. Каждый новый день твердил мне об этом, сливаясь с днем вчерашним и незаметно перенося меня в день завтрашний. Впрочем, очень скоро даже дни
и ночи стали для меня неразличимы.Я добывал руду наяву.
Я добывал руду в своих снах.
Больше ничего не было настолько важным в моей нынешней жизни.
Изредка просыпался обескураженный внутренний голос и возмущенно кричал: да не может такая фигня стать важнее всего на свете! Должно быть что-то ДРУГОЕ — светлое и прекрасное! То, что вселяет надежду на лучшее будущее, помогает выжить, не позволяет окончательно сломаться!
Но я его тут же увещевал: светлое и прекрасное — осталось где-то там, за гранью здешних реалий. В этот мрачный и максимально ограниченный каторжный мир, куда я угодил, оно просто не влезает. Не поместится тут, как его не сжимай и не сворачивай.
Мне самому едва хватает здесь места.
Потому важнее руды сейчас ничего и нет.
Даже ТА, КОТОРУЮ Я… Не вторгалась в мое сознание. Спряталась в самых дальних закоулках моих извилин.
Что одна, что другая…
Фрол, видимо, заметив перемены, произошедшие во мне, снял цепь, да и кнут всё реже вынимал из-за пояса — мое тело привычно функционировало в автоматическом режиме, выполняя тяжелую рутинную работу практически без сбоев.
Любой, заглянувший в мои потухшие глаза, не отыскал бы в них и отблеска от когда-то весьма яркой искры жизни, пылающей внутри.
Я придуривался? Создавал обманчивые иллюзии?
Совершенно нет.
Именно так я и жил. Точнее, существовал, пока…
Пока не произошло событие, в очередной раз вывернувшее мое естество наизнанку.
Шурф уже превратился в многометровую штольню, и я всё больше времени проводил в кромешной темноте. Как-то в один из дней я, находясь на самом дне, почувствовал легкое волнение, встревожившее планету.
Воспринял я это довольно безучастно, однако направился к выходу на поверхность. Дрожь внезапно усилилась, резкие толчки, исходящие из самых сумрачных недр, привели в активное движение подземные пласты.
Я с трудом уворачивался от падающих крепежных балок, пару раз зацепило, а одной из них меня даже придавило, но я выкарабкался и протискивался дальше — между «ручьями» рыхлого грунта, бьющими сверху, и рвущимися из стен штольни «фонтанами» песка и камней. Они сбивали меня с ног, я поднимался и пробирался через образовавшиеся вязкие насыпи, пока не уткнулся в завал, который преодолеть уже не смог.
Конечно, я пытался.
Пусть моей человеческой натурой полностью завладела апатия, но перед явной угрозой для жизни во мне проснулось нечто звериное — на уровне животных инстинктов. Я греб руками, распихивал землю ногами — но без толку.
Я понял, что у меня осталось совсем мало времени. Возможно, последние минуты. Странно, но в этот миг утихомирились даже животные инстинкты.
Смирились с поражением, осознав безвыходность ситуации.
Вдруг мое бедро обожгло резкой болью, и вокруг меня возникла искрящаяся полупрозрачная сфера. Она медленно и упорно принялась продираться сквозь слоистую почву вверх — к поверхности.
К белому свету.
К жизни.
Я слышал, как надсадно трещат горные породы — лопаясь и разваливаясь на части, расползаясь в стороны, и пропуская сферу туда, куда она стремилась.