Та, которую я...
Шрифт:
За окном проносились сначала центральные улицы столицы, затем окраинные…
И вот наша карета выехала за городскую черту Селенодола и понеслась в неизвестном мне доселе направлении…
Сколько мы были в пути? Я потерял счет времени.
Большую часть дороги спал или впадал в апатичное забытье, не реагируя на происходящее вокруг. Да и на что там реагировать? На проносящиеся за окошком имперские просторы: обжитые или безжизненные? На размеренный храп сопровождающих
Надеяться мне пока было не на что.
Конная лава агатцев по мановению волшебной палочки могла бы внезапно появиться на нашем пути, но ведь и палочки никакой у меня не было. А лихих всадников взбалмошной графини эти глухие края вряд ли бы сумели привлечь. Им раздолья и в центральных районах империи достаточно.
Мне остается уповать только на чудо…
По мере приближения к местам моего заключения на душе становилось всё гадливее. Но воспринимал я это с каким-то отчужденным безразличием.
Когда тебя настигает злой рок — тот самый наихудший сценарий твоей судьбы — уже не сбежишь никуда от этого и ничего не изменишь. Хочешь — принимай это, хочешь — не принимай, но угодив в бесстрастные жизнедробящие клещи, попав между небесным молотом и земной наковальней, между хреновым положением дел и невыносимым состоянием — ты до самой непроглядной глубины и до каждой мельчайшей подробности начинаешь понимать значение слова «фатальность».
Это зеркальное отражение ситуации, когда врач диагностирует у тебя неизлечимую болезнь.
Это равно тому, когда в одночасье теряешь абсолютно всё до копейки.
Это всё равно, как внезапно наступает крах твоих убеждений и обнуление твоих жизненных принципов.
Это полная жопа…
Меня передали из рук в руки начальнику рудника. Мраарровцы, конечно, не особо были довольны таким выбором моей дальнейшей участи, на который они ничуть не сумели повлиять, но теперь ничего не поделаешь. Они тотчас повернули обратно — отправились докладывать своему барону, что со мной покончено.
Начальник рудника вызвал старшего надсмотрщика и пояснил ему, что я «особый гость» их господина — люди графа уже ввели его в курс дела.
А для «особых гостей», как выяснилось, здесь предусматривалось и «особое» положение. Ко мне даже приставили личного надсмотрщика, правда, предупредили, что это ненадолго — до тех пор, пока я не утрачу человеческий облик.
Надсмотрщика звали Фрол. Одноглазый великан со сломанным носом. К тому же и другие части его лица были не менее обезображены, словно его морду пытались засунуть в мясорубку и у кого-то, по всей видимости, получилось такое провернуть. Разговаривал он совершенно невнятно. Да и словами его речь трудно было назвать. Он издавал лишь нечленораздельные звуки и злобный хищный рык.
С этого момента Фрол плотно взяв меня под свой патронаж. И видно, для того, чтобы я не создавал ему в будущем лишних проблем, тут же «окольцевал» меня — приладил один конец тонкой блестящей цепи на мою ногу, а другой конец в несколько оборотов намотал на свое предплечье.
Без промедления он вывел меня из лагеря рудокопов и сопроводил
к подножию остроконечной горы — белесой, опоясанной ржавыми неравномерными слоями какой-то горной породы.Фрол прорычал, ткнув пальцем в небольшое углубление в земле, чернеющее между двумя низкорослыми и довольно густыми кустами, ветки которых ощерились длинными тонкими иглами.
Я огляделся: возле пока еще неглубокой ямы валялись лопата и кирка. Чуть в стороне стояла трехколесная тачка с пробитым боком. За ней аккуратно, носок к носку, замерла пара сапог явно в ожидании своего нового хозяина — их голенища были разорваны и измочалены, подошвы стерты практически до основания, каблуки отсутствовали.
Надсмотрщик оценивающе взглянул на мою обувь — мои башмаки выглядели куда крепче и надежнее «рабочих» сапог. Он хмыкнул и снова указал на яму.
Я подхватил лопату и кирку и с максимально обреченным видом, какой только у меня вышло изобразить, двинулся к шурфу.
Подойдя к яме, я бросил случайный взгляд в сторону и обомлел…
Ни хрена себе Вселенная!
Из кустов торчали босые ноги — с огрубевшими, разбитыми в кровь ступнями, покрытые толстым слоем грязи, и самое главное — безжизненные!
Мертвые…
Ноги дохлого человека…
Найди дурака, который согласится влезть голышом в густой колючий кустарник.
Пересилив себя, я несколько раз украдкой снова взглянул туда. Ноги не шевелились и своего положения не изменили ни на сантиметр с момента моей первой зрительной фиксации «объекта».
Так вот какая кончина ждет и меня?!
Вот он удел каторжанина?!
Даже не похоронят! Бросят, как падаль, гнить в кустах!
Конечно, я понимал, что каторга — это последний горький «приют», но не до такой же степени…
Мне тут же захотелось избавиться от этой жуткой реальности.
Восстать!
Бежать отсюда!
Ускакать! Улететь! И больше никогда не вспоминать о столь мрачном месте.
Начисто стереть эту часть памяти из своей башки!
Да как я позволил обстоятельствам затащить меня сюда!
Хорошо, что удержался от бездумного импульсивного порыва моментально скакнуть куда-нибудь повыше — на гору.
Незаметно проверил надежность цепи — металл был невероятно крепким, мне не по силам ее разорвать, и я решил, что пока лучше подчиниться.
Присмотрюсь, разберусь, как тут всё устроено, а затем уже стану думать о побеге. Конечно, можно попробовать вырубить великана и ускакать прямо сейчас. А если не выйдет? Вдруг всё обернется против меня и что тогда?
Мои ноги тоже будут торчать из кустов?
Фрол уложит меня подле того горемыки, моего предшественника?
И это «попробовать» резко рухнуло в моем сознании на самую глубину.
Только теперь я понял, что жизнь моя зависла на тоненькой ниточке…
И мне весьма страшно даже предполагать, что ниточка может оборваться в любой момент. И тут я понял, что впервые серьезно задумался о ценности своей жизни…
Различных ситуаций, когда я рисковал и мог погибнуть, было уже до чёрта.
Но лишь сейчас я отчетливо увидел пугающую ЧЕРТУ, за которой — ничего нет, и за которой — нет и меня…