Стратонавт поневоле
Шрифт:
Глазки его смотрели весело и хитро.
— Путешественник Николай Редькин. Вес — 38 килограммов. — Коля церемонно поклонился. — В артистических кругах неизвестен. За один присест съедаю не более двадцати сосисок.
— Не может быть! — закричал Сид, картинно выставив руки перед собой. — Вот это встреча, черт побери! Жаль, что я не успел захватить саквояж с едой — мы бы закатили сейчас роскошный обед в честь знакомства.
Он уселся на ящик, вынул громадный, как простыня, платок и промокнул шею.
— Эти гунны хотели моей крови. Какая безобразная сцена! Знайте, Коля, я чист перед законом. Вы мне верите? Не говорите да, я вижу — не верите. Тогда слушайте, рыжий мальчик с открытым славянским лицом, историю Сида Джейрано.
Я родился в Неаполе, — начал, жестикулируя,
В пятнадцать лет папа побрызгал мое темя одеколоном «Ромео» и повел к синьору Фрикаделли, хозяину кафе. Фрикаделли взял меня мойщиком посуды, а вместо платы разрешил есть столько, сколько в меня влезет. Влезало в меня много, и синьор быстро это понял. За неделю я уничтожил месячный запас сосисок, макарон и шоколадных конфет.
И Фрикаделли выгнал меня, дав на прощание открытку с видом Везувия. Растерянный папа привел меня к доктору и попросил вызвать у сына отвращение к пище. Доктор долго щупал мою голову, а потом сказал, что у меня очень развита шишка голода и что в смысле аппетита я гениален, как гениален в физике Эйнштейн, у которого была огромная научная шишка. И еще он сказал, что я — уникум и современная медицина не в состоянии вызвать у меня отвращение к пище.
Слух о моей гениальности разнесся по всему городу, и вскоре владелец цирка синьор Чавелло предложил мне работу.
«Толстый парень, — сказал Чавелло, поглаживая мой живот, — прямо слов не хватает. Ты должен выходить на арену и кушать продукты, которые принесут зрители».
За одно представление я съел на бис двести пончиков, сто пятьдесят три эскимо, семьдесят девять килограммов конфет и пряников. Чавелло был доволен, но платить и не думал. Через год я ушел от эксплуататора и начал выступать с собственным номером. И вот уже пятнадцать лет я гастролирую по планете, поражая мир своим аппетитом. Где я только не побывал! Чего только не ел! Скажите, Коля, вы пробовали гуляш из кобры? А кита, фаршированного яйцами, гречневой кашей и зеленым луком? Нет? Вот видите. А я ел! И как ел! В Испании за один присест я слопал жареного быка. В Бразилии мне пришлось выпить три ведра черного кофе, и после этого я целый месяц не мог заснуть. Слава обо мне гремела. Со мной здоровались президенты, мои фотографии украшали витрины. Я жил в номерах, где останавливался Наполеон, и имел личного повара.
Но успех не вечен. В моду вошли йоги — гибкие люди, питающиеся воздухом и спящие на гвоздях. Ко мне охладели...
Не дай вам бог, Коля, испытать творческий кризис. Пустой зал, пустой кошелек и сарказм газет: «Кого жует Джейрано?»
Другой бы на моем месте пал духом. К моей чести, я не согнулся.
После мучительных поисков родился новый номер. Он был прост, как все гениальное.
Сид достал из кармана измятую афишку, разгладил ее и прочел вслух:
А дальше все было просто. Билеты раскупались мгновенно. Я появлялся на арене в луче прожектора, голый по пояс, с огромной костью в зубах. Рокотали барабаны, вскрикивали женщины, и
кого-то несли в карету «скорой помощи». Ведущий просил желающих выйти на арену для съедения. Желающих, естественно, не находилось, представление на этом заканчивалось, и я с мешочком презренного металла перебирался в другой город. В индустриальные центры с поголовной грамотностью я, конечно, не совался. Я предпочитал радовать доверчивое захолустье. Все шло прекрасно, пока я не добрался до этого проклятого Корколана. Отсутствие очагов культуры, группы счастливых свиноматок, разгуливающие по центральной улице, — все сулило удачу. Но я недооценил доверчивость корколанцев. И это меня чуть не погубило.Как обычно, стали вызывать кандидатов на съедение. И тут, Коля, произошло невероятное. Поднялся мэр города.
«Друзья! — сказал он. — Отправляться на съедение будем в порядке очереди. Право быть съеденным первым получает старейший житель Корколана, достопочтенный Авель Кюнст. Похлопаем ему!»
Все захлопали. Встал этот Кюнст, благообразный старик, поблагодарил присутствующих за оказанную честь и вылез на арену. И знаете, Коля, что спросил достопочтенный Авель? Он спросил, снимать одежду или не надо.
Его лицо выражало такую готовность, что, будь я даже настоящим людоедом, я не стал бы употреблять Авеля в пищу.
Кюнст переминался с ноги на ногу и ждал. Надо было что-то делать, Я приказал погасить свет и, когда зал погрузился во тьму, прокрался на улицу. Пока публика приходила в себя, я побежал. Остальное, Коля, вы видели...
Закончив свою историю, Джейрано поклонился спасителю, насколько позволял ему живот, и попросил Колю ответить откровенностью на откровенность.
— Ну, что вам рассказать... — задумчиво начал Редькин. — Детство у меня тоже было несладкое. Отец — знаменитый автогонщик, мать — киноактриса. Они вечно были в разъездах, и я их почти не помню. В десять лет я бежал в Африку, был пойман на станции Клюквино путевым обходчиком и остался жить в его семье. В одиннадцать лет прошел по конкурсу в отряд космонавтов. Барокамера, вибростенд, тренажер — и так каждый день. Должен был лететь на Марс, но в последнюю минуту — приступ аппендицита, операция, все пошло кувырком. — Редькин врал вдохновенно, сам не зная, зачем он это делает. Скорей всего, он сочинял из принципиальных соображений, не желая уступать гостю. — С космосом пришлось расстаться. Поручили испытывать новый воздушный шар... Что же еще было? Ночной полет, неполадки в бортовом оборудовании, сильный боковой ветер, меня понесло. — Редькин вздохнул. — До сих пор несет...
— Подумать только, — пробормотал толстяк, — совсем еще ребенок — и столько пережил! — он тревожно спросил: — А как у вас с едой?
— С едой у нас туговато, — ответил Редькин.
— Что же вы, Коля, — обиженно произнес Сид, — такой героический молодой человек, а жрать нечего. Я все могу вытерпеть, кроме голода. Начинается головокружение, истощение, а потом... смерть, — он вздохнул, перевел глаза на попугая и оживился. — А может, нам ам-ам эту аляповатую птичку?
Леро, до этого момента не участвовавший в беседе, усмехнулся.
— А может, нам ам-ам румяного Йорика? — язвительно поинтересовался он.
— Какая грамотная птица! — восхитился толстяк. — Прошу прощения за мою бестактность.
— Ничего, — снисходительно произнес Леро. — И на старуху бывает проруха.
Коля положил на стол колбасу, остатки хлеба и банку икры.
Сид безмолвно рассматривал пищу, затем удивленно спросил:
— Что это?
— Еда! — ответил Редькин.
— Еда?! — опешил Котлетоглотатель.
— Это патефон! — взорвался Леро, не выдержав глупых вопросов.
Толстяк слабо хихикнул, затем хохотнул сильней, и вот уже кабина заходила ходуном от его хохота.
— Ой, не могу, — стонал Сид между рыданиями, — ой, это же цирк! 200 граммов колбасы! Ха-ха-ха! И банка икры! Держите меня! Ха-ха-ха!
Глядя на его огромный живот, который сотрясался и шевелился, точно палатка, в которую забрался медведь, Коля тоже начал смеяться. Лишь Леро сидел спокойно, позволяя себе иногда усмехаться.
Наконец толстяк затих.
— А есть все же надо, — он вздохнул, — может, удастся червячка заморить.