Сказочка
Шрифт:
— Не вижу в этом ничего предосудительного. Каждый выражает свою любовь к Богу по-своему. К тому же, святой отец, вы не можете отрицать, что эта религиозная пропаганда принесла нам немалый доход. Если не ошибаюсь, даже Святая Церковь обзавелась парочкой гипсовых Иисусов?
— Грех зарабатывать на вере! — прогремел отец Симон.
— Неужели? — усмехнулся Филипп. — А как же церковная десятина?
Но архиепископ, не слушая его, продолжал обвинительный список:
— Двадцать четыре Восьмых марта в году! В результате чего крестьянские бабы стали выбрасывать своих мужиков из дома, объединяться в так называемые «коммуны» и ходить строем
Безнадежно испорченная ночь на Ивана Купалу, когда, вместо того чтобы бросать веночки в воду и искать цветы папоротника, все, понаделав бумажных гвоздик, дурацких лозунгов и фанерных голубок, ночь напролет бродили по лесу и распугивали зверье. Даже если там что-то и расцвело, они все равно это затоптали.
«Канава дружбы»: через все королевство прорыли траншею, по которой теперь шастает всякая шваль из других королевств и торгует с вашими подданными. Порядка — никакого!
Ночные клубы, где молодые отроки крайне непристойно двигаются под дьявольскую музыку.
Юные девицы, потерявшие всякий стыд и девичью гордость, не срамятся публично показывать всем телеса свои, дабы зрители выбрали из них самую красивую! И не понимают, безбожницы, что ввергают тем самым народ во искушение. Близок, близок час расплаты!
И наконец, последнее. То, за что вечно будем мы гореть в геенне огненной!..
— Ковчег завета, — засмеялся король. — Да, много гранита угрохали. Но зато какой ажиотаж! Паломники валом валят на наши «святые земли». Экий вы, ваше преосвященство, привереда! Вам, можно сказать, повезло: теперь ближе всех к Господу находитесь. А вам все не так! Вы уж из меня-то дурака не делайте. Мы-то с вами знаем: в рай нам в любом случае дорога заказана. Ну а насчет королевы… Что-то не заметил я на ней печать гнева Господня. А уж по вашим прогнозам давно пора. Есть у меня одно подозрение. Больно гладко у нее все идет.
Тут король заговорщицки подмигнул архиепископу:
— Видать, снюхались они с Боженькой-то.
И, не дав отцу Симону излить свой гнев, продолжил:
— Меня беспокоит другое. В последнее время ее величество сильно изменилась. С ней что-то происходит. Она стала замкнутой и предпочитает проводить время в одиночестве.
— В одиночестве ли? — закинул удочку архиепископ.
— Измена? — печально усмехнулся король. — Хорошо бы, если так. Ведь тогда как все просто объясняется. Но тут что-то другое. Для того чтобы кому-либо изменить, надо этому «кому-либо» быть чем-то обязанным. А она свободна от обязательств.
— Но ваш брак, скрепленный Святой Церковью?! — изумился архиепископ.
— Бросьте, святой отец! — отозвался король. — Если уж на то пошло, это самая гнилая из всех тонких нитей, что нас связывают.
— Но вам стоит сказать только слово… — заикнулся отец Симон, но тут же понял, что зря.
— Слово?! — вскинул гневный взгляд король. — Я знаю, хитрая лиса, к чему ты подводишь: лишить ее своего покровительства. Но этим ее не образумить. К тому же тогда я потеряю ее навсегда. Ведь вы, святой отец, своего куска не упустите!
Лицо отца Симона побелело от злости: да, этот телок верно подметил — здесь архиепископ пойдет на все. И рано или поздно это все равно случится. Судьба королевы предрешена. Она будет сожжена на костре…
— А теперь ступай, — приказал король, устало поднимаясь с кресла. — Я устал… Наверное, я болен…
— Я пришлю лекаря, — отозвался архиепископ. — И не беспокойтесь так за королеву. С ней все в порядке.
Действительно,
Филиппу вовсе не обязательно было знать, что ее величество вот уже несколько дней появлялась в обществе без Королевского медальона.Филипп еще издали увидел Анфису. Она сидела на своем любимом месте — карнизе на верху каменной башни. У короля никогда не хватало нервов смотреть, как она вот так — свесив ноги во двор — сидит на узком подоконнике и ни за что не держится. Взбежав по лестнице, он осторожно подошел к ней сзади и обнял за плечи.
Она вздрогнула: от неожиданности или отвращения…
— Ты уже выздоровел? — услышал Филипп ее бесцветный голос. — Отец Симон сказал, что у тебя лихорадка.
— Я здоров, — отрезал Филипп, задетый ее безразличием. — Нам надо поговорить. Скажи мне, что с тобой происходит? Во всяком случае, раньше твои забавы носили более мирный характер. Взять хотя бы этот твой последний закон: кастрировать за изнасилование. Откуда такая болезненная фантазия?
— Это не мой закон, — вяло отозвалась Анфиса, — а закон справедливости. Зачем человеку то, чем он не умеет пользоваться?
— Хорошо, — сдался Филипп. — Но траур? Зачем ты объявила по всей стране траур?
Тут король заметил, что ее величество уже не слушает. Взгляд королевы был прикован к чему-то внизу. Филипп тоже высунулся в окно. Во дворе никого. Но королева явно за кем-то наблюдала. Наконец Филипп тоже разглядел: ворона, клевавшая что-то подмятое под себя. На другом конце двора хлопнули крышкой мусорного бака, и ворона испуганно подлетела, выпустив из когтей добычу. Король поморщился: это был голубь. Спина обреченной птицы была начисто склевана. Но голубь еще жил. Распластав по земле бесполезные крылья, он попытался уползти, но ворона вновь накинулась на него и возобновила трапезу.
Король осторожно перевел взгляд на жену. Королева, не проявляя никаких эмоций, молча наблюдала за происходящим. Но глаза, глаза, излучающие холодный жестокий блеск, неотрывно следили за безмозглыми птицами, не оставляя им никакой надежды на спасение. Одной — за то, что была слишком уверена в своей силе, другой — за то, что оказалась слишком слаба.
Филипп вновь взглянул вниз. Теперь ворона проявляла явные признаки беспокойства. То и дело она поднимала голову и с недоумением оглядывала двор круглыми глазами.
Анфиса сжала кулаки, и Филипп увидел, как побелела кожа на суставах. В тот же миг с жалобным плачем птица поднялась в воздух. Сделав несколько кругов, ворона на пару секунд зависла напротив окна, где сидели Анфиса и Филипп. На какой-то миг королю показалось, что все его тело чувствует волну железной воли, направленную на обезумевшую от боли и гнева птицу.
Издав крик, больше похожий на недосказанное проклятье, ворона ринулась прямо на людей. Филипп не успел ничего сообразить, как где-то совсем рядом раздался мокрый хруст, и на лицо брызнула теплая кровь. Птица разбилась о башню.
Анфиса спокойно проследила, как кровавый ком костей и перьев отлип от стены, оставив после себя темное пятно, и полетел вниз. Затем глянула на короля:
— Зря ты высунулся. Она могла бы задеть тебя.
И, достав носовой платок, королева стала вытирать ему лицо.
— …П-почему она разбилась?! — наконец выдавил Филипп.
— Должен же был хоть кто-то оправдать сегодняшний траур.
— Траур по вороне?!
— Не только. Просто я терпеть не могу, если кто-то веселится, когда мне плохо.