Шторм судеб
Шрифт:
– Сколько живу, никогда не видел, чтобы Элеонор так нагло вмешивался в наши края.
– Возможно, их вины в произошедшем нет, и я все-таки что-то упускаю, тем не менее, направлю группу в Элеонор и лично ее возглавлю.
– Лично?! – глаза Иезикиля расширились до размера монеты от того, что произнес стоящий напротив глава тайной службы. – Ласкелар, Мелеха нет, Рамос тяжело ранен, и непонятно, выкарабкается ли. Ты в отъезде. Кто будет руководить армадой? Сарвин? Он ведь болван и знает толк только в деньгах, – не скрывая своего возмущения и страха за будущее армады, говорил Иезикиль.
– Руководить будешь ты, – спокойно глядя на тихую морскую пелену, ответил Ласкелар. – На самом деле, я бы хотел, чтобы вы сделали следующее. Отправляйтесь на Малат: там безопасно, учитывая всеобщее отсутствие информации о нашем доме. Вы будете находиться там, пока я не вернусь или не пришлю письмо с дальнейшими указаниями.
Иезикиль встретил услышанные указания тяжелым вздохом, ожидая сложные времена.
– Что же касается меня, – продолжал Ласкелар. – Я отправлюсь туда, где очень давно не был, домой, в Элеонор. Я хочу лично проверить несколько теорий. Элеонор – невероятно старое государство, и там можно найти ответы на большинство обсуждаемых нами вопросов, в том числе, – Ласкелар снова сделал паузу, – самых невероятных. Тем более люди, к которым можно обратиться за помощью, у меня там все еще есть.
Часть V: История Инкрития
Кромешная тьма окутала сознание Мелеха. Всепоглощающая тишина, казавшаяся вечной, стала постепенно разбавляться неразборчивыми словами, собиравшимися в предложения. Вдруг лучик света озарил темноту, словно сверчок в холодном ночном лесу. Постепенно увеличиваясь, звуки становились все четче, пока полностью не поглотили Морского Дьявола…
– Отец! Расскажи еще!
– Хватит, Эпсилон, ты опять проспишь школу, – гася лампу в комнате сына, ответил Инкритий. – Твой школьный учитель в прошлый раз 40 минут отчитывал меня за твои опоздания: «Инкритий, Ваш сын все время разрисовывает тетрадь рисунками с океаном», «Инкритий, Ваш сын все время опаздывает», «Инкритий, для сына знаменитого картографа ваш сын очень рассеян», «Инкритий, Ваш сын только и делает, что грезит о морях и океанах», – корча рожицы, одновременно пародируя школьную учительницу, говорил Инкритий.
Прервала театральное представление низкой пробы Анна:
– Инкритий! Что ты делаешь, не высмеивай школу, образование – это важно, тебе ли не знать? Эпсилон, правда, отстает от класса, и меня это беспокоит, – сказала его жена, облокачиваясь одной руку на рядом стоящую тумбу.
–Хм, ладно, возможно, я и вправду переборщил. Все, Эпсилон, спи, и да, образование – это важно. Школа наше все, куда без нее, – с нескрываемым сарказмом проговорил Инкритий. – Хоть куда, – добавил он шепотом, перед тем как закрыть дверь. – Спокойной ночи! – после чего, оптимистично улыбаясь, полностью закрыл дверь.
Муж и жена спустились со второго этажа своего дома на веранду, где могли провести время вдвоем, глядя на тихий берег Ландау. Инкритий галантно отодвинул стул, внешне напоминающий лежак, на котором располагалась мягкое тканевое одеяло. Он проследил взглядом за походкой Анны, которая только закончила свой спуск по небольшой винтовой лестнице. Она шла несколько тяжело и буквально упала на сиденье, как только дошла до лежака.
– Что-то сегодня я устала больше обычного, – улыбаясь, сказала Анна, явно увидев обеспокоенный взгляд мужа.
– У тебя болезненный вид.
– Тебе жить надоело? – как и всякая женщина, услышав неуместное замечание, удивленно спросила супруга.
– Анна, я серьезно, что происходит? Ты сама на себя не похожа в последнее время, и меня это беспокоит.
Анна действительно выглядела иначе: голубоглазая светловолосая девушка, излучающая жизнь, в последние три месяца регулярно жаловалась на усталость, хоть и работала в домашних условиях швеей. За прошедшее время физически крепкая, молодая пассия Инкрития с трудом стала забираться по слегка возвышенной дороге, ведущей к верхнему городу, и со временем это состояние только ухудшилось. Ночи перестали быть спокойными, ибо каждую из них нарушал ужасающий кашель Анны, будто неведомое существо душит ее во сне, а после резко отпускает. В эти моменты она открывала окно спальни и несколько минут дышала ночным воздухом, доносящимся с моря. Кожа ее стала бледной, а пальцы на ногах и руках синюшными. Но, даже не смотря на эти изменения, ее природную красоту нельзя было скрыть. Острые черты лица, большие голубые глаза и густые брови делали Анну одной из самых обаятельных жительниц Ландау, в которую Инкритий был влюблен с детства. Знакомство родителей юного мечтателя Эпсилона
началось еще в младшей школе, а их любовь лишь крепла с каждым днем. Взяв Анну за руку, Инкритий сказал:
– Нужно снова обратиться к доктору Ятрею, в прошлый
раз он помог – твоя слабость пропала.– Да, ты прав, месяц назад было куда лучше, – сказала Анна, взяв со стола кусочек сыра. – Его лекарство правда очень хорошо помогло, хоть, если уж и быть до конца честной, из-за его трав из меня выходило больше жидкости, чем из рыбацких кораблей, возвращающихся с моря, – девушка рассмеялась и наконец съела кусочек сыра, терпеливо ждавшего своего часа. Инкритий молча кивнул головой и разлил по бокалам знаменитое легалирийское вино.
Волны накатывались к берегу Ландау, даря ему неповторимый звук моря, а плески воды отпугивали спящих чаек на оставленных в бухте кораблях. Свежий морской ветер заботливо накрывал портовый городок, словно мать, накрывающая сына. Город спал, и лишь звуки звонкого кашля, раздающиеся в одном из домов, тревожили его сон. Ночь вновь оказалось тяжелой. После каждого приступа Анне требовались десятки минут, чтобы наконец прийти в себя. Лишь встав с кровати, она наконец могла дышать. Открывая окна настежь, некогда светловолосая красотка старалась приглушить свой приступ, чтобы спящий Эпсилон не узнал о недуге матери. Оставшуюся ночь Инкритий и Анна проводили на лежаках, лишь там она могла спать спокойно и наконец набираться сил. Утром, как только юный Эпсилон, к удивлению его школьных учителей, был отправлен в школу без опоздания, муж и жена отправились к доктору Ятрею. Большая деревянная повозка быстро мчалась по улицам Ландау. Красное тканевое покрытие повозки отражало привилегированный статус пассажиров. Действительно, Инкритий был одним из самых знаменитых жителей города. Великолепный картограф на службе короля Мор-Отана – Броунвальда – достиг небывалых высот в изучении общего Южного моря. Его научные работы об исследовании океана были по достоинству оценены во всем квадросоюзе и не раз получали похвалу из далекого Элеонора. Торговые пути, разработанные и описанные Инкритием, стали краеугольным камнем нового века торговли между государствами. Конечно, были и работы, которые подвергались сомнениям и скептицизму, а именно, изучение Буйного моря, места, в которое не ходят ни рыбаки, ни торговые и ни военные суда. Постоянно буйствующие штормы исполинских размеров сделали это место непроходимой стеной для любого из государств, а все попытки исследовать это место приводили лишь к краху. Достоверно никто не мог сказать, что находится за этим морем. Были лишь теории, но основная гласит, что общее Южное море переходит в гигантское Буйное, не имеющее внутри себя суши, а в последующем переходит в дальние известные
на карте земли. Теоретическая основа знания регулярно подвергалась жесткой критике самого Инкрития на большинстве собраний государственной коллегии по развитию Мор- Отана. Неизвестность географии, отсутствие данных об огромном участке моря и банальная дыра на карте выводила из себя пытливый ум ученого. Государственное финансирование было получено для четырех экспедиций Инкрития в Буйное море, но каждая из них заканчивалась ничем. Критические повреждения кораблей не позволяли проводить длительные исследования, а последняя экспедиция закончилась трагедией: четыре из четырех кораблей попали в шторм, выбраться из которого они не смогли. Корабль Инкрития был разрушен до основания, а сам мореплаватель и его помощник Люпус трое суток дрейфовали в океане, пока не были обнаружены одним из военных банкорийскийх судов. Ученого спасли, но не спасли его репутацию. После подобного фиаско король предложил Инкритию отказаться от своей идеи или уйти в отставку. Смерть сорока человек оставила неизгладимый след в его сердце, и он возненавидел себя, считая, что той ночью умереть должен был только он. Любовь сына и Анны помогли ему оправиться от пережитой травмы, тем не менее службу он оставил, решив уделить все свое время семье.
Проезжая сквозь наполненные людьми улицы Ландау, Инкритий вновь стал заложником своих воспоминаний о трагическом путешествии. К счастью для него, заботливая жена, даже не смотря на свой недуг и усталость, обратила внимание на задумчивый и пустой взгляд мужа.
– Инкритий, – прервала тишину Анна.
– Да, прости, я что-то, задумался, – ученый сделал глубокий вздох, снял очки и протер глаза, будто проснулся от глубокого сна.
– Мы почти приехали.
Повозка остановилась у большого дома на окраине верхнего города. Это знаменитое место, под названием «Орлиное гнездо», было одним из самых красивых мест в Ландау. Возвышающийся утес, выложенный знаменитой банкорийской каменной плиткой, заканчивался на своем пике большой смотровой площадкой на высоте около сотни метров. Каменный утес открывал обзор абсолютно на весь город и позволял охватить взором все могущество океана, уходящего в закат. Именно здесь и располагался большой двухэтажный дом лучшего в Ландау доктора по имени Ятрей, практиковавшего уже на протяжении сорока лет.