Серафина
Шрифт:
В конце концов Киггс все же улыбнулся — но только когда изумление сошло с лица.
Сколько блюд подавали и какие именно, уже и не вспомню; надо было записывать. Был вепрь, оленина, дичь всех видов, пирог из павлина с его же огромным раскрытым хвостом-веером, салаты, мягкий белый хлеб, миндальный заварной крем, рыба, инжир, зибуанские финики. Мои соседи по столу, дальние родственники герцогов и графов, сидящих в другом конце зала, тихо веселились над моим порывом попробовать все.
— Не выйдет, — сказал кто-то в летах, с козлиной бородкой. — Не выйдет, если ты надеешься выйти
Пир завершился огромным пылающим шестиэтажным тортом, изображающим по какой-то совершенно необъяснимой причине Маяк Зизибы. Увы, я и вправду слишком объелась — и к этому времени еще и взволновалась — чтобы его попробовать.
Слава Небесам, на моих музыкантов можно было положиться без опаски, потому что я застряла в толпе идущих в главный зал и ни за что не смогла бы добраться туда вовремя, чтобы всех расставить. К тому времени, как я вошла, симфонисты уже выскребали из инструментов увертюру, одну из тех кольцующихся вещиц, которые можно играть бесконечно снова и снова, пока не прибудет королевская семья и не настанет пора начинать бал.
Кто-то схватил меня за правое предплечье и прошептал на ухо:
— Готовы?
— Если можно быть готовой к неизвестному, — ответила я, не смея посмотреть на принца. От него пахло миндалем, как от торта. Краем глаза я заметила, как он кивнул.
— Сельда припрятала для вас где-то на сцене фляжку зибуанского кофе на случай, если будете клевать носом. — Киггс хлопнул меня по плечу и добавил: — Оставьте мне павану.
И исчез в толпе.
31
Только он растворился, как явилась дама Окра.
— Чего еще вам надо? — спросила она ворчливо.
Я увлекла ее к стене, подальше от основной массы людей; мы встали у высокого канделябра, словно укрывшись под деревом.
— У нас есть некоторые опасения относительно безопасности ардмагара на сегодняшнем вечере. Могу я рассчитывать на вашу помощь, если понадобится?
Она подняла голову, оглядывая толпу в поисках Комонота.
— И что мне делать? Ходить за ним хвостом?
— Наблюдать незаметно, да. И пусть нутро… э-э-э… не отвлекается.
Не толстые очки сверкнули на меня отблеском света свечей.
— Ясно.
Когда она повернулась, чтобы нырнуть обратно в толпу гостей, я поймала ее за атласный рукав.
— Можно мне связаться с вами мысленно, если что?
— Ни в коем случае! — Она отмахнулась от моих возражений. — Если я понадоблюсь, то сама подойду.
Я вздохнула.
— Ладно. Но я же не одна — вдруг вы понадобитесь остальным.
Складки вокруг ее рта обозначились еще четче.
— Каким еще остальным?
Я в изумлении открыла и закрыла рот. Как можно было забыть, что она не живет в моей голове? Ведь один только Абдо мог видеть сад.
— Остальным… таким же, как мы, — прошептала я торопливо.
Ее лицо в считанные мгновения отразило всю палитру эмоций — удивление, печаль, возбуждение, радость — и остановилось на том, которое у нее выходило особенно мастерски — раздражение. Она стукнула меня веером.
— Нельзя было мне сказать? Вы хоть представляете, сколько мне лет?
— Э-э-э…
нет.— Сто двадцать восемь! — рыкнула она. — И все эти годы я провела, думая, что одна на всем свете. Потом вы прискакали в мою жизнь, едва не доведя меня до припадка, а теперь еще и соизволили сказать, что нас много. Сколько же всего?
— Восемнадцать, считая нас с вами, — сказала я, не смея больше ничего от нее скрывать. — Но здесь только двое: волынщик, — дама Окра хохотнула, видимо, вспомнив его, — и один из танцоров пигеджирии. Маленький мальчик-порфириец.
Ее брови взлетели вверх.
— Вы позвали танцоров пигеджирии? На сегодняшний концерт? — Она откинула голову и рассмеялась. — Какая бы вы ни были, а все же дела делаете по-своему, да еще с этакой освежающе самоуверенной упертостью. Мне это нравится!
И она влилась в пеструю толпу, оставив меня размышлять над сим затейливым комплиментом.
Кстати о пигеджирии, танцоров нигде не было видно. Я потянулась:
«Где вы?»
«В малом приемном зале. Нас слишком много для ваших крошечных гримерок».
«Оставайтесь там. Я иду с тобой знакомиться».
Выскользнув в коридор, я без особых проблем нашла двойные двери малого зала, но, положив руки на медные дверные ручки, заколебалась. Абдо настолько отличался от остальных, кого я встретила — он думал так же, как я и как Джаннула, — что встретиться с ним было волнительно. Как только мы увидим друг друга, он останется в моей жизни неразрывно, хорошо это или плохо.
Я сделала глубокий вдох и открыла двери.
Меня приветствовали завывания и взрыв барабанной дроби.
Труппа была вся в движении, круг в круге, и каждый вертелся в свою сторону. Мгновение я не могла ни на чем сфокусировать взгляд: все казалось единым размытым пятном цветных шарфов и мерцающих вуалей, коричневых рук и звенящих монист.
Круги раскрылись — танцоры развернулись по касательной, — и в центре показался Абдо в ярко-зеленой тунике и штанах, с босыми ногами и руками, выплясывающими змеиный танец. Остальные танцевали на заднем плане, тряся цепочками и отороченными монетами шарфами. Он завертелся, широко раскинув руки, и бахрома у него на ремне слилась, превратилась в свечение и ореолом окружила пояс.
Впервые в жизни мне открылся смысл танца. Я так привыкла к выражению себя через музыку, но сейчас он говорил со мной не разумом, а телом: «Я чувствую эту музыку прямо в крови. Вот что значит быть мной, прямо здесь, прямо сейчас, вот я — твердая плоть, эфемерный дух, вечное движение. Я чувствую это, и эта истина вернее всех истин».
Казалось, Небеса двигаются вместе с ним, солнце и луна, и само время. Он вертелся так быстро, что словно замер на месте. Я могла бы поклясться, что в воздухе пахло розами.
С грохотом барабанов мальчишка застыл, будто статуя. Я не знала, есть ли у порфирийцев традиция аплодировать, но шагнула вперед и захлопала в ладоши. Это разрушило чары, танцоры заулыбались и разошлись, болтая между собой. Я подошла к Абдо, который ждал меня с сияющими глазами.
— Это было прекрасно, — сказала я. — Мне кажется, зрители будут в восторге, хочешь ты того или нет.