Седой Кавказ
Шрифт:
Стол Самбиева с трудом пристроили в самом центре, его все вынуждены были обходить, задевали, а начальник сидел прямо напротив, в двух метрах, и Арзо волей-неволей приходилось показывать усердие в чистописании.
В первые дни Самбиев устраивал редкие перекуры, и тогда Пасько тихо сказал, что покидать служебное место в рабочее время – преступление, и если он не может не курить, то коллектив пойдет на жертву здоровья ради него – позволит ему курить прямо в кабинете.
Никто не знал, откуда Пасько пришел, где раньше работал, в каком районе проживает и имеет ли семью. При редком отсутствии начальника среди женщин возникал жаркий спор: одна утверждала, что он кэгэбист, другая доказывала, что иностранный шпион, третья – просто придурок, и только, подустав в споре, приходили к консенсусу – Пасько импотент, в лучшем случае – «голубой», и доказательством
Чуть освоившись, он плюнул на строгости начальника и, как только Пасько удалялся, следом покидал кабинет, и если начальник покидал здание Совмина, то же самое делал и Арзо. В такие часы Арзо любил шастать по центру Грозного. Когда бывал щедр сам с собой, позволял себе пойти в один из центральных кинотеатров: либо «Юность» на площади Ленина, либо «им.Челюскинцев» на площади Орджоникидзе. В аванс или получку доставлял себе редкое удовольствие – самый дорогой кинотеатр «Космос» на набережной Сунжи. В ожидании сеанса он обходил тир, что за кинозалом, далее бассейн «Садко», и в начале пути к парку им. Кирова – знаменитая пивнушка – «Стекляшка». Когда билеты в кинотеатр «Космос» были очень дороги, Арзо сворачивал левее, там в сквере с живописным фонтаном посредине, была республиканская библиотека им.Чехова, где Самбиев просматривал новые журналы по экономическим наукам.
Вне рабочего времени жизнь была очень скучной и однообразной, в городе друзей не осталось: Дмитрий Россошанский уехал в Ирак, Марина Букаева в Москву. В первые дни он жил у Россошанских. Лариса Валерьевна показывала фотографии невесты Дмитрия, говорила, что сын с ней познакомился в Ираке, и что она дочь главного консула или атташе, короче, настоящая москвичка, владеет языками, готовит вкусно и вообще умница. Правда по фотографии – не красавица, просто мутновато вышла, по словам матери.
Как бы между прочим, рассказала Лариса Валерьевна и о Букаевой. И почему-то говорила о ней шепотом, будто через толстые стены обкомовского дома могут услышать. Завелся у Марины какой-то ухажер – сынок богатого заготовителя (по ком тюрьма плачет), внешне так – ничего, по крайней мере, по сравнению с Букаевой (тоже слова Россошанской). Ну и начал он провожать Марину до дома с цветами, потом подвозить на машине (что для вайнахской девушки позор), видно, дело зашло далеко, и что-то было нечисто, ибо ругался отец Марины на всю округу, потом избил жену и дочь, даже в подъезд выкинул, а в довершение всего Марину остригли наголо. Более месяца она не выходила из дому, а потом в Москву уехала, якобы поступать в аспирантуру.
– Мать Марины Марха, – завершает Россошанская, – говорит, что Букаев из рода особых, а те, заготовители, из простых, и хотят свататься, а это невозможно. Однако все болтовня… Что-то здесь не так. И вообще, Марха и ее дочь Марина – ведьмы.
– Это точно! – воскликнул Арзо, но следом, тоже перейдя на шепот, он рассказывает занимательную историю в подтверждение этого.
В армии пошел Арзо в увольнение на левый берег Дона. А там пристала к нему старая цыганка, говорит: «Солдатик, вижу я по глазам, заворожен ты ведьмой, давай отворожу». Арзо в ответ: «Отстань, откуда у солдата деньги?». «Да не деньги мне нужны, – отвечает цыганка, – хочу освободить тебя, а без денег нельзя – просто пятак дай». Пятак – не деньги, отвела его цыганка в сторону, долго всматривалась в глаза, потом изучала линии рук, затем вырыла в песке ямку, кинула туда три черных камешка из своего кармана. «Фамилия у нее на букву «Б», – неспешно колдует цыганка, – имя на букву «М», отца зовут на букву «Р». «Точно, – вскрикнул Арзо, – Букаева Марина Руслановна!». А цыганка поглощена своим: «Смуглая она, и мать ее такая же. Из древнего рода ведьм эта женская линия». «Да нет, она чеченка», – усмехается Арзо. «Нет, не чеченка, у них древняя нация, только у них женщины верховодят всем, мужчины, как орудие покорения мира, они издревле внедрены во все народы и, обладая колдовским даром, вычисляют особо одаренных молодых людей, женят их на себе и потом всю жизнь в своих интересах используют… Ты скажи, у этой девушки отец при делах? Вот так-то… И ты парень не промах, – продолжает цыганка. – Ты лучше вспомни, твоя фотография и главное, волосы, у нее могут быть?»
Арзо тогда с ходу вспомнить не мог, пожал плечами. Позже, уже в части воспроизвел картину, как в парке
им. Кирова Марина сфотографировала его и отстригла прядь волос.А цыганка попросила показать ее фотографию.
«Хе-хе, – усмехнулась она. – Ладно, я постараюсь кое-что для тебя, солдатик, сделать, но ты берегись ее, обходи за квартал ее дом, а случайно встретишь – вспомни, какая она дрянь и проклинай ее в душе, и ничего не будет». Обрадовался Самбиев, достал из внутреннего кармана глубоко припрятанные последние восемь рублей – протянул цыганке.
«Эх, ты, солдатик, дурачок, – усмехнулась цыганка, – вот и вся твоя натура простецкая. Мы ведь с тобой уже сторговались, что еще мне протягивать? Иди, себе что-либо купи. А мои советы не забывай». Разошлись они, и тут Арзо обернулся, крикнул: «А как моя судьба сложится?» Мотнула недовольно головой цыганка: «Отчаянный ты! Держись середины. Меру знай. Однако ты не сдержишься, огня в тебе много. Берегись! Обуздай безмерную страсть».
Закончил свой рассказ Арзо, в полумраке ночника воцарилась гробовая тишина, и только настенные часы в такт встревоженного сердечного ритма отбивают четкую дробь. С возрастом засуеверившаяся Лариса Валерьевна побежала в угол к образам, стала креститься, шептать: «Свят, свят, свят». Потом они ушли на кухню выпить перед сном чаю с домашним пирогом, конфетами. Все это поглощалось под жуткие рассказы Россошанской, подтверждающей истинность слов цыганки.
То ли от душевных переживаний, то ли от обильной еды, Арзо в ту ночь долго не мог заснуть, а под утро ему приснилась Марина Букаева, да такая страшная, и к тому же лысая, что он с кровати, примыкавшей к стене соседей Букаевых, перелег на пол, боясь, что сквозь стену может просочиться рука ведьмы и утянуть его к себе.
Наутро, несмотря на искренние уговоры Россошанских жить в их огромной, пустой квартире, Арзо решил искать другой угол. Все-таки и проще, и свободнее, и нет рядом Букаевых.
По объявлениям, Самбиев осмотрел три комнаты и выбрал самую невзрачную. Прельстила его дочь хозяйки частного дома – молодая особа, примерно его лет, по имени Антонина. В отличие от низкой, толстой матери, Антонина была высокой, стройной, своеобразно-привлекательной и чем-то напоминала ему Поллу.
Сразу же Арзо попытался ухаживать, даже сделал недвусмысленное предложение, но к позору получил пренебрежительный отпор.
Узнав, что у Антонины муж надолго в тюрьме, да дочь шести лет, он вообще перестал смотреть в ее сторону, жалел, что снял эту «дыру».
Устыдившись, что сравнивал ее со своей божественной Поллой, с головой окунулся в служебную тоску.
К Новому, 1986 году, подчиненные Цыбулько сбросились по десять рублей, решили организовать новогоднюю вечеринку прямо на работе. Ответственный за мероприятие Пасько остался верен себе; как тамада, произнес пять-шесть торжественных тостов в духе партии, в том числе «за советских женщин – достойных тружениц коммунизма», и после этого, поблагодарил всех и попросил расходиться по домам
Скрипя зубами, подчиненные собрали со стола спиртное и съестное и продолжили гулянье в соседнем кафе «Лилия». Единственный в кругу четырех коллег-женщин Самбиев чувствовал себя героем. Расслабившись, он опьянел, уже будучи вне кафе, ближе к полуночи, стал звать всех женщин к себе в гости. Две незамужние не отказались от приглашения. Наутро Самбиев обнаружил рядом с собой самую «старую», сорокалетнюю Шевцову.
Поутру, выпроводив коллегу, Арзо с больной головой сидел на кухне, пил чай. Хозяйка насупилась на поведение квартиранта, в хмельных глазах Арзо она стала еще толще, почти квадратной.
– Под этой крышей три женщины, запах мужика позабывшие, а ты еще потаскух сюда водишь, – наконец прорвало мать Антонины.
Самбиев с похмелья тяжело соображал. Он никак не мог понять откуда «три женщины» и, не сдержав любопытства и желая показать сообразительность, сострил:
– А третья – она? – указал на старую, облезлую кошку.
– При чем тут она? – возмутилась хозяйка, спички упали из рук, – я о внучке, ей отцовская опека нужна.
Когда он через пару часов неспокойного сна к обеду засобирался на праздничные дни в Ники-Хита, хозяйка спросила:
– В новогоднюю ночь приедешь? Антонина для тебя торт готовит… Хозяйственная она у меня и без каких-либо помыслов. Так приедешь? Самогончик-первяч в погребе для тебя храню.
– Приеду, приеду, – пообещал Арзо и представив, что через день придется пить эту гадость, ему стало плохо, а под правым боком больная печень аж забилась в конвульсиях.