Седьмая тень
Шрифт:
– Скажите Тоня, а какое впечатление на вас произвел Роман Антонов? Может быть, он специально завел вас в лес, чтобы как-то произвести на вас впечатление? – Задал неожиданный вопрос Рябинин.
Девушка вздрогнула, и махнув, пушистыми ресницами, подняла на него глаза:
– Нет, Рома, он настоящий! – с вызовом ответила она, – и потом замете, не он меня в лес повел, а я его. И еще одно обстоятельство, которое вы не учли, у него было выбито плечо, которое опухло и болело так, как если бы у вас заболели все зубы сразу, от такой боли люди ни о чем другом думать не могут. А он меня спасал и о руке своей думал в последнюю очередь. Ясно вам? – тоном нетерпящим возражений заключила девушка. Она резко встала и хотела выйти из-за стола, но Рябинин поймал ее за руку и жестом показал, чтобы она села на место.
Официантка принесла два кофе, плитку шоколада и одно заварное пирожное. Выставив все перед Рябининым, она оценивающе взглянула на него, потом смерила презрительным взглядом Тоню, фыркнула,
Рябинин подвинул чашку кофе к девушке, положил перед ней пирожное и шоколад и продолжил:
– Я разговаривал с Северским, и он плел мне о какой-то Берегине, о какой-то Лиле, вы случайно не в курсе, кто эти таинственные дамы?
– Лиля, это бывшая жена Ивана Николаевича, я сама с ним лично не знакома, но слышала, что у него жена пропала более двадцати лет назад, кто говорит, что она якобы его бросила, кто-то что просто переехала в Москву, а там ее след потерялся, в общем болтают всякое, а правду даже ее мать Ольга Петровна, не знает. Это мать Лили, говорят, что она подавала в розыск несколько раз, да только Лилю так и не нашли. А Иван Николаевич все ждет ее, надеется, что она когда-нибудь вернется. Он был отличным специалистом, и мог бы добиться многого в своей жизни, его и в Москву приглашали, да только он отказался, единожды сделав свой выбор в пользу Лили. А до этого он в Томске работал, в лучшей клинике города. К нему сюда, в наше захолустье, люди из больших городов приезжали на операции. Он никому не отказывал, и никогда за это денег не брал, говорил, что Лиля бы не одобрила. Больше я о ней ничего не знаю, вам лучше с ее матерью, Ольгой Петровной поговорить. А Берегиня – это сказочный персонаж и о ней я знаю еще меньше. Мне про нее сказки никто не рассказывал, я ведь сначала в детдоме, а потом в интернате росла, – закончила свой рассказ девушка.
Она взглянула на часы и заторопилась попрощаться с Рябининым, сославшись на то, что ей надо успеть заглянуть в библиотеку, до ее закрытия.
Когда она ушла, Рябинин заметил, что девушка практически ни к чему не прикоснулась, разве, что выпила пару глотков противного кофе, чтобы не обидеть Рябинина. Шоколад и пирожное остались не тронутыми. Рябинин расплатился с назойливой официанткой, которая навязывалась к нему в гиды по достопримечательностям городка, но Рябинин устоял, взял со стола на всякий случай шоколадную плитку, хотя в принципе сладкого он не любил, и вышел из придорожного кафе.
Зря время только потерял, ругал он себя и с чем собственно я возвращаюсь домой, вопросов у меня больше, чем ответов, и если в начале следствия был один неизвестный, то теперь их три. И как все это между собой связано, я не знаю. Берегини, Недоли, домовые Фильки, просто бред какой-то. Может быть, все люди тут с ума постепенно сходят, и он в том числе, развивал свою мысль Рябинин, подъезжая к дому Ольги Петровны Светояровой.
Девочка-подросток провела его в светлую чистую комнату, там, на маленьком старом диванчике сидела пожилая женщина, рядом с ней махая пушистым хвостом как веером, восседал большой рыжий кот с зелеными хитрыми глазами. Он не дружелюбно посмотрел на Рябинина и, прижав уши, громко замурлыкал, перебивая хозяйку.
– Проходите, присаживайтесь, где вам удобно, – обратилась она к Рябинину, а потом к девочке, – Мариночка, детка, поставь, пожалуйста чайник, да на стол собери.
– Нет, нет, – поспешил остановить девочку Рябинин, – я только что плотно пообедал и кофе выпил, так что вы не беспокойтесь.
– Что кофе, это ерунда, вы наш чай попробуйте, он из семи трав состоит, они силы предают, бодрости, а еще лечат от многих болезней, ведь так Ольга Петровна? – обратилась девочка к Святояровой.
– Да, конечно, выпейте хотя бы чаю, – поддержала ее хозяйка.
– Уговорили, – с улыбкой махнул рукой Рябинин,– давайте ваш знаменитый чай.
Девочка побежала на кухню, а Ольга Петровна обратилась к нему:
– Вы по поводу Лили? – ее голос задрожал, а руки стали теребить носовой платочек, – я права?
– И да, и нет, – решил успокоить ее Рябинин. – Дело в том, – начал он, стараясь подбирать слова, – что я веду расследование одного запутанного дела, о пропаже человека, а точнее Романа Антонова. Вы были с ним знакомы?
– Конечно, прекрасный молодой человек, он жил у меня со своим приятелем Самохиным Максимом, пока они практику проходили в нашей больнице-амбулатории. А, что случилось? – в свою очередь спросила Ольга Петровна.
– Сам до сих пор не знаю. Вот пытаюсь выяснить. А вы в его поведении ничего странного не замечали? – снова задал вопрос Рябинин.
– Нет, очень замечательный, молодой человек, порядочный, скромный, я еще подумала, его родители должны им гордиться. Он так лихо сложные операции проводил, как будто это у него в крови. Илья Петрович пошутил тогда на его счет «Мол, со скальпелем в руках родился», – улыбнулась пожилая женщина, обнажив свои ровные целые зубы.
Пришла худенькая девчушка, стала сервировать стол к чаю, появились красивые из тонкого фарфора чашки с изображенными на них одуванчиками, Рябинин вспомнил, как незадолго, до отъезда, пил чай с девушкой Дашей, в квартире Кондратьева из разномастных пораненных чашек. А потом, из чашек Ирины
Петровны Антоновой, где все было подобрано в тон: и скатерть, и салфетки, и вазочка с цветами, и чайные ложки, и даже носовой платочек хозяйки. И там, и там он чувствовал дискомфорт, и ему хотелось быстрее покинуть эти квартиры. Однако теперь, он чувствовал гармонию, на ослепительно белой скатерти без всяких излишеств, были простые чашки, обыкновенные ложки, на столе стояли в разных приборах конфеты, печенье, булочки. Ароматный чай наполнил легкие Рябинина до боли знакомым ароматом. Он сосредоточил все свое обонятельные анализаторы, но где он пил такой чай вспомнить не мог.– Пейте чай, когда-то дочь моя Лиля, тоже травы сама собирала, как-то по-особенному их сушила, а потом чайные букеты плела. Теперь вот Марина у нас этим занимается, – кивнула в сторону девочки Ольга Петровна.
– Ой, куда мне до тети Лили, – скромно потупила глаза девочка, – я так просто травы собираю, смотрю, какие тетя Лиля собирала, такие и я собираю.
– Расскажите мне, пожалуйста, все, что вы знаете о пропаже вашей дочери, – попросил Рябинин, – я знаю это нелегко, но от этого зависит успех моего дела и возможно проясниться ваше.
– Хорошо, спрашивайте, что вас интересует? – взяв себя в руки, приготовилась отвечать женщина.
– Расскажите о Лиле, какая она была? Чем занималась? Каковы были ее увлечения? По какой причине она пропала? Что предшествовало этим событиям? Каковы были результаты поисков? – завалил ее вопросами Рябинин.
– Лиля, моя единственная дочь, поэтому вам может показаться, что я буду необъективна. Но поверьте мне, она была именно такой, какой она осталась в моем сердце и памяти.
Женщина смахнула платочком наплывшую слезу и продолжала:
– Когда мы познакомились с ее отцом, мне было восемнадцать лет, я тогда на фронте была, при медсанбате на службе состояла, и медсестрой и санитаркой, в общем, кем придется. Бойцов с поля боя выносила, и в палаточном госпитале работала, и бинты стирала, и перевязки делала. И вот, как-то был немецкий авианалет, госпиталь палаточный разбомбило, врачи и хирург, как раз на операции были, их всех там сразу и накрыло. А меня хирург наш Сергей Александрович Воронин спас. Незадолго, до налета он меня выставил из операционного блока, и велел идти выспаться, да строго настрого наказал в общую палатку не ходить, там не дадут поспать, а идти за госпиталь в стожок сена. Я так и поступила. Уж не знаю, сколько я проспала или только уснула, как отовсюду крик, шум, взрывы доноситься стали. Я со сна ничего понять не могу, куда бежать, что делать. Наверное, эта заминка и решила мою жизнь. В стожок ни одна бомба не попала, а вокруг все в воронках, везде тела людские, живые, мертвые, руки, ноги, стоны. Мечусь я среди них, а у самой даже санитарной сумки нет, чтобы перевязку кому-нибудь сделать. И куда за помощью бежать не знаю. В тыл – далеко, на линию фронта – близко, но немцы могли ее прорвать, и в наступление пойти. И вдруг слышу, голос чей-то меня зовет: «Сестренка, милая, спаси!» Смотрю, лейтенантик молодой лежит, за живот держится, а из раны кишки видны. «Не жилец», думаю. Но он так жалостливо просит помощи, что не смогла я мимо пройти. Оттащила его к стожку, где сама спаслась, уложила поудобнее, а тут опять самолеты немецкие налетели, бомбить стали, а стожок опять не тронули. Так вдвоем мы и остались живы. Когда затихло все, оглядела я его рану, нижнюю свою рубашку порвала да перевязала, как смогла, и потащила его в тыл. Весь день без отдыха несла, он уже сознание терял, а все спасти просил. А тут немцы на мотоциклах догоняют, я в канаву за деревья. Его и себя ветками укрыла. Он застонал, они и пустили автоматную очередь по нам и дальше поехали. Перебило мне обе ноги, сама плачу идти не могу, ползу и раненого тащу. Он как в сознание придет, умоляет не бросать его: «вытащишь, говорит, женюсь на тебе».
Так я его и дотащила, до ближайшей деревеньки, потом люди местные помогли. Видимо от напряжения и боли я тоже сознание потеряла. Очнулась уже в госпитале, ноги перевязанные, лежу на кровати, встать не могу. Голову поворачиваю, рядом лейтенантик лежит, живой значит. Ухаживала я за ним почти полгода, пока он на ноги встал. Меня давно уж комиссовали, а я осталась при госпитале, сначала на костылях, потом с палочкой. А сама все к Алешеньке своему бегаю, так того лейтенантика звали, проведаю да помогаю чем могу. Долго у него рана не заживала, то гноилась, то потом еще один осколок обнаружился. А я все при нем, каждую свободную минуточку. А по вечерам, чтоб никто не видел, в часовенку бегала, Бога просила, чтоб сохранил жизнь моему дорогому человеку. Вот там-то я однажды и встретила старушку-знахарку. Она за руку меня взяла, да и говорит: «Тяжелая судьба досталась тебе дочка, но ты сильная справишься. А паренька своего отваром попои, который тебе дам. Все и пройдет. Приходи завтра ко мне вечерком, я тут не далеко живу, за часовней направо, там через парк, а в конце улицы домик мой последний и будет». Вот так она и подняла травами, да заговорами разными моего Алешеньку. Выписали его из госпиталя, приехали за ним его родные, увезли домой в Рязанскую область. Перед отъездом обещал он мне вернуться, забрать меня и исполнить свое обещание. Да видно не судьба. И война уж закончилась, а я все при госпитале работаю, жду его, вдруг он приедет, а меня нет.