Седьмая Луна
Шрифт:
В храме даже при свете сотен свечей царил полумрак. Архиепископ прищурился, изучая написанное, отлип и заговорил:
– О, Свет и Тьма! Впустите души грешные в свой Дворец. Дайте нам знак, что за доля ждёт ваших верных рабов!
Начинался внеземной суд. Инквизиторы устремили взор к глазам статуй.
Кто-то – с надеждой, ведь на кону стояло будущее близких. Другие – из любопытства.
Альдред замер, ощутив небывалый интерес. Он слышал о том, что должно произойти, но никогда сам не видел воочию…
– Гвидо Манчини. Верный слуга Власти Людей. Он проливал кровь за свободу нашей
Сквозь каменную вуаль загорелись небесно-голубым светом глаза девы. Она принимала куратора. Позволяла гулять под сенью олив и вишен в краю вечной весны. Свой долг он полностью исполнил. Его боль и горе кончались тут.
«Неужели?..»
Альдред непроизвольно открыл рот. Впечатляет. Скептикам могло показаться, будто огоньки зажигает кто-то внутри статуй. Либо же это магический трюк.
Вовсе нет. Чудо – вот, что это.
Свет и Тьма не молчали, когда речь заходила о «подвисших» душах. Окромя пропащих, разумеется. Даже цельные мелкие статуи в захолустной церквушке на отшибе мира – и те наполняла благодать.
– Пусть будет вечная жизнь полна радости, да не заскучает он по бренности, да не нарушит он заповедей рая, да не прогонят его из цветущих кущ, – подытожил архиепископ, словно наговаривал заклинание.
Глаза Светлейшей погасли. Служители собора подошли к гробу, гдн лежал забальзамированный и омытый покойник. Его накрыли крышкой и понесли во двор.
Псы Церкви провожали его взглядом. Они ясно видели: их души уже спасены, однажды и им улыбнётся Свет.
Как и рассчитывало духовенство, панихиды воодушевляли воинов не жалеть себя в тягостном служении. Никому не улыбаются вечные страдания в забвении. Тем более, после чудовищных мук в Равновесном Мире.
Габен следом назвал ещё несколько имён – одного куратора и нескольких миротворцев. Их всех приняла Светлейшая. И этих вынесли из собора.
Затем толстяк добрался до последнего латника.
Паучиха настолько обезобразила его, что показать остальным было бы неэтично. Альдред не знал, в гробу ли останки, правда ли груду мяса и металла сумели утрамбовать.
Тот самый миротворец, из-за кого произошло столько смертей.
Габен его назвал:
– Витторио Каттанело. Клятвопреступник, насильник и убийца невинных, искупивший свою вину вступлением в Инквизицию. Сержант миротворческого отдела, остановивший немало отступников во имя Равновесия…
Прихожане смолчали. Было непринято шептаться. Да и сами не без греха. Среди них таились личности гораздо хуже.
Прозвучали все три вопроса к Свету и Тьме. Статуи долго оставались в безмолвии.
Альдред подозревал, судьба погибшего заинтересовала Противоположности. Архиепископ не спешил с вердиктом.
Глаза Темнейшего загорелись красным огнём. Это могло означать одно: до райских кущ покойный не дорос. Однако и его будущее нельзя назвать совсем уж мрачным.
Тьма брала его к себе в Чистилище. Так, спустя сколько-то лет нерадивая душа возвратится в Равновесный Мир, чтобы воплотиться опять. До следующего суда.
В зависимости от того,
как она проведёт новую жизнь, и будет вынесено окончательное решение. Не будь Витторио Каттанело инквизитором, его бы уже ждало забвение.– Да будет его доля легка, да не оступится он на пути сквозь Тьму, да переосмыслит он содеянное зло, да оправдает он Власть Людей в новой жизни, – заключил Габен, согласно правилам. – Ждём тебя на этой стороне.
Кто-то позади вздохнул с грустью. Надеялся на лучшую участь мертвеца.
Оставалось непонятным, за что отправили миротворца в Чистилище. Либо в миру вёл себя непростительно, либо уже на службе так подвёл товарищей.
Людским умом Свет и Тьму не понять.
Очень часто Они игнорировали: простых смертных щадили не так. И если не горели глаза вообще, значит, человеческую душу отправляли в Серость.
Что с ними происходило дальше, никто не мог сказать. Возможно, шли на корм демонам. А может, просто блуждали в тумане Вечность.
Альдред не знал, но допускал, что преданные Забвению рано или поздно сами становились демонами.
На такие мысли его наталкивала декламация по окончанию суда:
«Да будет нам уроком твоя судьба, да познаешь ты ужас в Забвении, да не найдёшь ты в тумане покоя, да не укрепишься ты в содеянных грехах, да не уподобишься мучителям, да не будет тебе дороги назад. Тебя не ждут обратно».
Жестоко. Но другого отношения к паршивым овцам ждать не приходилось. Они родились в Равновесном Мире, покусились на его совершенство и поплатились.
Не на этом свете, так на том.
Последний гроб унесли прочь. Габен призывал собравшихся проследовать на прилегающую территорию. Альдред присоединился к ним.
Столпотворение раздражало Флэя. Личные границы сузились до точки.
Пришлось терпеть.
Вскоре они собрались полукругом у места, заготовленного под костёр. Уже вырыли глубокие ямы под гробы, засыпали древесный уголь. Щедро полили маслом и дали пропитаться. Затем набросали хвороста, выставили колотые дрова.
И только потом положили гробы. Архиепископ встал у самого края ямы посередке. Заунывным голосом прочел молитву за упокой.
Не душ – тел. Ибо с ними вопрос также должен быть решён.
Староцерковный язык Альдред учил, но многие слова выпали из восприятия.
Тем не менее, он старательно вслушивался, находя некоторые противоречия в словах.
Да. Свет и Тьма любят людей, которым вверили власть над Равновесным Миром. Но Они же поступали с ними по своей справедливости.
Так, несмотря на своё право, люди оставались заложниками неоднозначности.
Парадоксами полна земля. И каждый случай следует рассматривать индивидуально. Если, конечно, это не идёт наперекор закону, будь он церковный или светский.
– Во блаженном успении вечный покой подажде усопшим раб Вашим… – Архиепископ перечислил имена покойных. – Воздайте им справедливость.
Хор трижды пропел в унисон, взывая:
– О Свет и Тьма!
Затем смолкли. Осталась одна девушка. Её сопрано нежно разносился по округе, уходя в рощицу неподалёку.
Альдред не понимал ни слова. Он вообще считал её песнь обыкновенным набором нот. И всё же, находил голос по-настоящему красивым.