Счастливый Одиссей
Шрифт:
Иногда во время кабаньей охоты нам попадались рысь или медведь, но стрелять в них не разрешалось, так как они были редкостью в этих краях, и мы надеялись заманить их в окрестности. Крестьяне очень хотели, чтобы их убивали, так как они воровали их мед, но нам не разрешали этого делать. Однажды сторожа нашли лося, которого убил медведь, и сторожа решили, что медведь спрыгнул с дерева, чтобы свалить лося.
Люди удивлялись, что мы делаем со всей дичью, которую подстрелили, но ничего не пропадало даром, ведь в поместье принца Чарльза Радзивилла жили двести егерей с семьями, и у них не было ни малейшего отвращения к еде, свойственного обычным британским егерям. Можно понять
Возможно, я невольно придавал слишком большое значение размеру сумки в те никогда не забываемые дни стрельбы в Польше, ведь для всех хороших спортсменов размер сумки мало что значит, главное - качество. Качество дня, обстановка, друзья или просто умная работа собаки могут сделать день незабываемым, в котором не прозвучало ни одного выстрела.
Лучшими моментами в "Простине" для меня были вечерние полеты, когда я ждал один, недалеко от своего дома, и чувствовал спокойную тишину наступающей ночи, полную усталого волшебства, умиротворяющего суету дня.
Большевики пришли в Простынь в 1939 году и забрали все, что у меня было: ружья, винтовки, удочки, одежду, мебель, но они не смогли забрать мои воспоминания. Они сохранились у меня до сих пор, и я проживаю их снова и снова.
Глава 12. Буря разразилась
1938 год и непростой "мир нашего времени", заключенный в Мюнхене, отразились даже на моей резиденции в Простине, и на этот раз мы знали, что Польша должна стать острием любой грядущей войны. Я написал домой лорду Горту, C.I.G.S., чтобы спросить, возьмет ли он меня на работу в случае войны. Его ответ был уклончивым, неопределенным и совершенно неутешительным, и было совершенно очевидно, что он вовсе не стремится использовать меня.
Неожиданно в июле 1939 года меня вызвали в Военное министерство и спросили, не возьмусь ли я за свою прежнюю работу в качестве главы британской военной миссии. Я был в восторге и знал, что должен поблагодарить за свое назначение моего друга генерала Бомонта Несбитта. В тот момент он был директором военной разведки, побывал в Польше в составе миссии лорда д'Абернона, останавливался со мной в Простыне и знал, что я хорошо знаю страну и нахожусь в хороших отношениях с поляками, так что я должен был принести определенную пользу.
Для меня было большим облегчением узнать, что я буду работать, и я заказал форму, собрал ее с большим трудом и вернулся в Польшу в гораздо более бодром расположении духа, чем то, в котором я ее покинул.
В обед 22 августа я подстрелил шестьдесят бекасов и сидел, покуривая трубку и надеясь получить свой век, когда мои надежды были прерваны приходом человека со срочным сообщением, чтобы позвонить в Варшаву. Я поспешил к телефону на Манкевиче, соединился с номером и обнаружил, что это британский посол, который просит меня немедленно приехать.
Поскольку я опоздал на единственный поезд, князь Радзивилл любезно предоставил мне свой автомобиль, на котором я уехал рано утром следующего дня, захватив с собой форму и одежду, в которой встал, и не имея времени на последний осмотр.
Я сразу же отправился в наше посольство и впервые встретился с послом, сэром Говардом Кеннардом. У него была репутация трудного человека, но заслужил ли он эту репутацию, я не знаю, и у меня не было возможности судить,
но я сразу же признал его эффективность и способности, и никто не мог бы сделать больше для поляков. Ему очень умело помогал его советник, мистер Клиффорд Нортон, ныне наш посол в Афинах, жена которого никогда не прекращала своей работы на благо поляков и заслужила их благодарность и привязанность.Сэр Говард Кеннард сразу же ввел меня в курс дела; я понял, что война - это вопрос не недель, а дней.
Гитлер был решительно настроен на войну. Он был готов и ждал, и ничто не могло его остановить, но со своей обычной дьявольской ловкостью он сумел переложить вину на свою жертву, причем настолько успешно, что одурачил наших людей в Берлине. Наше правительство, так занятое умиротворением Гитлера, уговорило поляков отложить мобилизацию, чтобы не было никаких действий, которые могли бы быть истолкованы как провокация.
На следующий день, 24 августа, я отправился к маршалу Смиглы-Рыдзу, главнокомандующему польскими войсками. Смиглы-Рыдз был командующим армией в 1924 году и был человеком, к которому Пилсудский питал большую любовь; он выдвинул его в качестве своего преемника. Должно быть, он выдвинул его из благодарности за преданность и честность, но я не думаю, что это было сделано из-за его способностей, которые никогда не подходили для ответственности, которая была на него возложена. Я использую слово "навязали", потому что, отдавая должное Смигли-Ридзу, я уверен, что он никогда не стремился к ним.
Я убедился, что Смиглы-Рыдз не питал иллюзий относительно неизбежности войны, но я был категорически не согласен с его предложением воевать с немцами, как только они пересекут границу Польши. Местность к западу от Вислы в любое время была прекрасно приспособлена для танков, но теперь, после долгой, долгой засухи, даже реки перестали быть препятствием, и я не понимал, как поляки смогут противостоять немцам в стране, столь благоприятной для атакующего. Смиглы-Рыдз был непреклонен и считал, что если он вообще отступит, то его обвинят в трусости, а он должен выстоять любой ценой и при любых последствиях. Тогда я попытался убедить его отправить флот из Балтики, где они окажутся в ловушке, и снова получил тот же ответ. Его позиция ставить героизм выше разума казалась мне крайне недальновидной, но в конце концов я преодолел его возражения по поводу флота; они сумели выбраться из Балтики и впоследствии оказались очень полезными.
Варшава бурлила политическим кризисом, улицы были заполнены людьми, полными тревог и трепетных эмоций, которые предшествуют войне и превращают ее объявление в антиклимакс невыразимого облегчения.
Всю ночь здесь проходили войска - артиллерия, кавалерия, пехота, - пока улицы не зазвенели от монотонного звука их марширующих ног.
Поляки были полны уверенности, которую я, к сожалению, не мог разделить; вечером 31 августа я ужинал с друзьями, которых пришлось почти насильно уговаривать отправить своих детей из Варшавы.
1 сентября 1939 года Гитлер напал на Польшу, и нанес безошибочный удар, уничтожив в течение первых нескольких часов практически все польские аэродромы. Польские ВВС были фактически выведены из строя, но в любом случае немецкие ВВС значительно превосходили их по численности и подготовке, и поляки мало что смогли бы сделать, даже если бы их аэродромы остались нетронутыми.
В тот же день немцы разбомбили Варшаву, и вместе с первой преднамеренной разрушительной бомбардировкой мирного населения я увидел, как изменилось само лицо войны - лишенное романтики, ее славы, уже не солдат, идущий в бой, а женщины и дети, погребенные под ним.