Разведка боем
Шрифт:
— А ваша личная точка зрения? — спросил явно заинтересованный Шульгин.
— Как раз посередине. В колдунов и ведьм я не верю с детства, о чем сейчас, возможно, и жалею. Вторая идея тоже объясняет почти все, кроме главного — кто и зачем такое устроил. Двадцатилетние, внезапно разбогатевшие гимназисты, искатели приключений? Ерунда, прошу прощения. Тут должны быть замешаны куда более серьезные силы…
Шульгин молчал, чуть склонив голову, и вертел в пальцах незажженную папиросу. Его реакция поощрила Басманова.
— Я, Александр Иванович, человек вообще начитанный. В последнее время, правда, возможностей не было, а так я Ключевского, и Соловьева, и Моммзена с Тацитом и Светонием изучил… Аналогии напрашиваются. Вы о завещании Серафима Саровского слышали?
— Нет, — легко и совершенно искренне ответил Шульгин.
Это
— А что тут странного? Я нерелигиозен, в России давно не был, в западных газетах об этом, по-моему, не писали. Откуда ж мне знать?
— Да, действительно… Ну, все равно. По слухам — сам я, конечно, возможности его прочесть тоже не имел — Серафим Саровский, умерший восемьдесят лет назад, оставил завещание, адресованное будущим российским самодержцам. И, вступая на престол, каждый из них с ним знакомился. Когда дошла очередь до Николая Второго, он — опять же по слухам — вышел из кабинета, где хранилось завещание, весь в слезах. И с тех пор пребывал в постоянной печали, все двадцать три года своего царствования…
— И что? — с любопытством спросил Шульгин.
— Когда государь был в Японии, вы помните, его там еще саблей по голове ударили, один знаменитый прорицатель тоже предсказал ему тяжелое и мучительное царствование до возраста пятидесяти лет, а там — небывалую славу, причисление к пантеону святых и грандиозные успехи возглавляемой им державы. А как раз в пятьдесят его и расстреляли…
Шульгин усмехнулся, прикурил папиросу.
— Ну что же, нимб святого он заслужил и вскоре будет канонизирован. Ах, извините, я перебил. Продолжайте…
— Так отчего бы не предположить, — продолжил Басманов с искренней убежденностью в голосе, — что либо император Александр, человек умный и решительный, тоже, безусловно, с завещанием и японским пророчеством знакомый, либо, в крайнем случае, кто-то из старших великих князей, имеющих на него влияние, решил принять соответствующие меры… Известно также, что старший брат Николая, цесаревич Георгий, умер якобы от туберкулеза во время морского путешествия по Средиземному морю… А если не умер?
— Да-а… — протянул Шульгин, с изумлением глядя на Басманова. И непонятно было, абсурдности предположения он удивился или невероятной проницательности новоиспеченного полковника. — И у вас, значит, при введении в гипотезу данного параметра, все остальное сходится? Остроумно, весьма остроумно. Георгий не умирает, а скрывается в дебрях южной Африки, где тайно готовит материально-техническую базу для спасения династии и трона. Николая, как личность… э-э, не совсем соответствующую своему предназначению, подставляют в качестве жертвы Року… Пророчество формально сбывается, а то, что сказано о славе и процветании, относится к двум людям сразу? Николаю — нимб Великомученика, Георгию — слава спасителя России. Вы гений, Михаил Федорович! Это настолько в русских традициях, что непременно сработает! Царевичи Димитрии, старец Федор Кузьмич, а теперь — царь Георгий! Да ведь и имя-то какое, Георгий Победоносец! Все! Аксельбанты генерал-адъютанта вам теперь железно обеспечены. Да… А вот вопрос — кто из нас пятерых более всего на роль тайного царя подходит?
Басманов покачивал носком начищенного сапога с видом человека, который все понимает правильно и принимает предложенные правила.
— Георгию Александровичу сейчас должно быть пятьдесят пять. И никого из вас я, конечно, за него не принял. Ему появляться пока еще рано. А вот когда вы Москву освободите…
— Точно. Мы берем Москву, он въезжает на белом коне, коронуется и объявляет возвращение к истинно народному самодержавию времен Алексея Михайловича… Знаете, полковник, не будем сейчас вникать в скучные подробности, так оно было или не совсем так, а договоримся… Вы предположение высказали, я ответил по-английски: «No comment»… Я даже не буду брать с вас слова хранить тайну о нашем разговоре. Вы автор гипотезы, ну и поступайте с ней, как знаете. Договорились? А теперь мне пора идти, господин… — Шульгин улыбнулся двусмысленно, — ладно, пока еще полковник. Честь имею кланяться. Провожать меня не нужно. Но — готовьтесь. Как любил говорить один мой друг — не прошло еще время ужасных чудес…
Лавируя между могилами по порядочно заросшим дорожкам, — последнее время мало кто тратил силы и время на поддержание кладбища
в порядке, — Шульгин подошел к стоявшей в задумчивости над вросшим в землю камнем Анне.— Вы чем-то опечалены? Так, кроме Николая Васильевича, тут есть и еще вполне заслуживающие вашего сочувствия люди. — Шульгин хотел сказать, кто именно, и вдруг запнулся. Да и ведь вправду, чуть правее должен быть памятник Алексею Толстому, а он еще и из эмиграции не вернулся, слева — Аллилуевой, и ей жить еще двенадцать лет, остальные известные ему обитатели кладбища тоже пока не скончались или похоронены пока что в других местах. Выходит, что даже наизусть знакомое кладбище готово его подвести при неосторожном выражении. Однако вон, неподалеку, тоже памятная ему из других времен могила двух братьев-близнецов, двух подпоручиков, павших в один день в сражении при Сольдау в четырнадцатом году. Он вдруг подумал, что это скромное надгробье — неожиданное подтверждение реальности окружающего мира. Уж такую-то деталь ни один режиссер не догадался бы воссоздать специально…
— Давайте все это оставим. Сказано ведь: «Мертвый, в гробе мирно спи, жизни радуйся, живущий…» Предлагаю сесть в автомобиль и прокатиться по достопримечательным местам Первопрестольной. Или же за город, если предпочитаете. Осенние окрестности города сейчас довольно красивы.
Анна посмотрела на него не по возрасту проницательно.
— Пожалуйста, Александр Иванович, давайте покатаемся. За город. А насколько далеко?
«Хоть до самой белой территории», — хотел было сказать Шульгин, но предпочел удержаться от чрезмерной напористости или излишней проницательности.
— От вашего желания будет зависеть, уважаемая Анна Ефремовна.
— А зачем вы, уважаемый Александр Иванович, — с возможной язвительностью в голосе сказала девушка, — разговариваете со мной в таком тоне? Как будто действительно хотите на наших здешних людей похожим показаться. Но ведь не получается у вас. У меня не только слух хороший — и я ваш разговор с полковником Басмановым слышала, так я еще за три коммунистических года, за неимением иных занятий, много всяких книг прочитала. Вы ведь и вправду совсем другой человек, чем пытаетесь изобразить. Так и отлично же! Я давно о чем-то подобном мечтала и готова быть вам верной помощницей…
— Да в чем же, Анна Ефремовна? — стараясь оставаться в образе, воскликнул Шульгин.
— В чем угодно. Мне неважно. В попытке убить Ленина, захватить императорский престол или ограбить патриаршую ризницу. Просто я давно надеялась встретиться с необыкновенным человеком, вроде вас. Когда Сергей привел вас в дом, я вначале подумала, что он продался большевикам, и вы как раз из них, а потом поняла — вы совсем другие… С вами мне по пути!
Шульгин увидел, что за три года девушка действительно поняла многое, оказавшись в эпицентре практического воплощения в жизнь «вековой мечты человечества». Отчего приобрела некоторую экзальтированность и склонность к экстремизму. Нельзя сказать, чтобы это его не устраивало, он сам третий день соображал, какой бы подход к ней найти. Если она сама предлагает вариант — так ради бога.
— Хорошо, милая Аннушка. Вы готовы вступить в наш рыцарский орден? Со всеми соответствующими обетами, ритуалами, обязательным самоотречением и непредсказуемыми результатами? Невзирая на опасности, как реально-бытовые, для физического существования, так и трансцендентные, в рассуждении вашей православной души?
— Готова? — с внезапным блеском в глазах и резко вскинутой головой переспросила Анна. — Готова ли я? Да я только об этом и мечтала!
«Ну вот, — грустно подумал Шульгин, — очередная Софья Перовская. Неважно зачем, неважно за что, абы живот на подходящий алтарь возложить. Разве что, по Фрейду, данную политическую акцентуацию в несколько другую сублимировать? Не с бомбой же ее на теракт посылать…»
Глава 34
— Я, Андрей Дмитриевич, — излагал свои построения Новикову профессор Удолин, — изучил все доступные теории черной и белой магии, десяток лет постигал практику дзен-буддизма и еще многое, рассказ о чем заведет нас в глубокие и не имеющие практического значения дебри. Сейчас нам важно другое. Вы владеете практикой без теории, я — наоборот. Мне жаль, я даже испытываю определенный комплекс неполноценности, однако что поделаешь? Остается поделиться с вами известными мне навыками и надеяться, что в результате мы оба выиграем…