Рассвет
Шрифт:
Впрочем, нападения на торговые караваны нередки были и здесь — находилось немало охочих людей до чужого добра. Легко было напасть и ограбить людей, которые в течение нескольких декад трудились, чтобы прожить и прокормить свои семьи, терпя невзгоды и лишения дальней дороги.
Вместительные, большие повозки каравана, были загружены всегда востребованным товаром из Кханда. Было нагружено много бумаги, душистых специй, тюков шелка и красителей, особенно ценимых раввенцами.
Были еще кое-какие мелкие партии товара, взятые Саем Эрнаном на пробу, чтобы посмотреть, как отреагирует рынок на
Благодаря своей интуиции и оправданному риску, Сай Эрнан мог на равных противостоять торговым караванам, принадлежащим Слугам Народа. Их торговые караваны пользовались льготами и различными послаблениями, недоступные простым смертным, к каким он причислял и себя, хотя помимо этого он и владел еще двумя караванами.
Но самое главное, Саю Эрнану получилось достать тангат — корень, чудодейственное средство, которое возвращало мужскую силу даже немощным старикам, давно уже не помышлявшим о женщинах.
Удачливому раввенцу каким-то чудом, удалось, достать пару ящиков с бесценным тангат — корнем у одного кхандского купца, с которым он в течение нескольких лет вел свои торговые дела.
Тангат — корень произрастал на юге Империи Кханд, среди непроходимых джунглей, населенных свирепыми варварами. И воинам Кханда, ведущим непрерывные стычки с ними, изредка попадал в руки этот редкий корень, особо ценный всеми за свои целебные свойства.
Этот тангат — корень был дорогостоящ даже для Кханда и очень редко пересекал ее границы. Кхандский купец, в свою очередь, рассчитывал на ответный дар для него, в виде равноценого товара для Кханда, клятвенно обещанного ему раввенским Саем.
Утренний туман белесой пеленой потихоньку затягивал стоянку торгового каравана. Тидер смотрел, как бивак торгового каравана начал оживать, люди начали пошевеливаться и просыпаться. Вот Бернон продрал глаза и, потягиваясь, побрел к близлежащим кустам, на ходу развязывая тесемки штанов.
Тидер окликнул его:
— Бернон!
Бернон обернувшись и, придерживая спадающие штаны руками, недовольно отозвался:
— Чего тебе, не видишь я поспешаю, Тидер?!
— Чего, чего! Подальше отойди, а то ветерок в нашу сторону тянет, глаза резать будет, а мне охранять караван как?
— Да иди ты сам куда подальше! Тоже мне, дозорный выискался, зоркий сокол, глаза ему, видите ли, резать будет — ворчал недовольно Бернон, садясь под кустом и срывая лист лопуха.
Лагерь каравана все больше заполнял окрестности шумом и гамом.
Вернувшийся с секрета ночной дозор разведчиков, не дождавшись горячей похлебки, забрались в свою повозку и отсыпались. Их товарищи, из дневного дозора, были уже по пути следования торгового каравана Сая Эрнана, проверяя подозрительные места на наличие предполагаемых засад.
Ездовые уже запрягали беловодских тягловых туров в повозки, о чем то, разговаривая с ними и похлопывая, и поглаживая их по могучим бокам.
Кашевар запускал в котел с кипящей и пузырящейся водой, крупу, бросая туда же мелкорубленое сало и подстреленную накануне дозорными, дичь — освежеванную тушу, которую он снял с их повозки.
Он забористо, от всей души, ругался по поводу отсыревшего валежника, который
давал слишком много едкого дыма, вызывая у него слезы на глазах. Вспомнил он добрым словом и уснувших в своей повозке ночных дозорных, которым лень было оставить ободранную тушку у повозки кашевара.Тидер, принюхиваясь к ароматным запахам, доносящимся до его обоняния, от бурлящего котла, спросил кашевара:
— Что случилось, Макав, неужели котел прохудился и мы все останемся голодными?
— Да эти дозорные, будь они неладны, подстрелили лесную антилопу, разделали ее и оставили висеть на шесте у своей повозки — лень им было дотащить ее до моей кухни. Сами спать легли, а мне пришлось переть ее на своем горбу до самого котла.
Хотелось ведь порадовать вас свежатиной, лежебок и лентяев!
Тидер, вдыхая запах доносящийся до него, похвалил повара:
— Да, свежее мясцо самое-то для нас. Чего-чего, а кашеварить ты умеешь, у тебя этого не отнять. Да я, в этом караване, только ради твоей стряпни и хожу!
Польщенный кашевар, принюхиваясь и пробуя на язык, начал добавлять какие-то кхандские специи в котел. Любому кухарю приятно, когда хвалят его искусство в приготовления пищи.
Тидер, подмаслив честолюбие кашевара, подсунул ему свою деревянную плошку. Макав с горкой наложил ему каши и в придачу сунул ему крупную головку белого лука из Кханда.
В Равенне он был не такой острый, кашевар в Кханде набрал его с запасом, с расчетом на дальний путь, чтобы его могло хватить надолго.
Весельчак с удовольствием начал уминать разваристую жирную кашу, с крупными кусками мяса и умело приправленную специями и пахнущую дымком.
Вот это жизнь! Это тебе не перенаселенная Морита, где от большого количества людей скоро некуда будет и шагу ступить, чтобы, столкнувшись с кем-то, помимо тебя, не вспомнили и про твою мать.
Возле Макава уже толкался народ со своими протянутыми мисками. Рядом с Тидером присел Бернон и с аппетитом ел кашу, выуживая ложкой куски мяса и заедая его кхандским луком.
Народ одобрительно ел и нахваливал, мясо было, правда, чуть жестковато. Видимо, лесная антилопа была в преклонном возрасте, когда ее подстрелили ночные дозорные.
Бернон подошел и протянул миску повару за добавкой, чем заслужил одобрительный взгляд повара и тот положил ему еще с горкой.
— Тебе пожиже или погуще?
— Погуще и вон тот кусман мясца кинь!
Тидер подковырнул Бернона:
— Смотри не надорвись, тебе же еще караван охранять.
— Ешь — потей, работай — мерзни! — ответил Бернон, выуживая из похлебки кусок мяса на кости и вгрызаясь в него.
Тидер вымыл плошку, отдал ее повару и отошел к повозкам, чтобы проверить свое оружие.
Осматривая свой арбалет и проверяя арбалетные стрелы, он заменил тетиву, та на его взгляд, немного ослабла. Из повозки, стоящей рядом, откинув полог, на землю спрыгнул один из ночных дозорных.
Весь взъерошенный, с налипшей на него соломой он, спрыгнув на землю и подняв руки, потянулся и, широко открыв рот, зевнул. Да так и остался стоять с поднятыми руками и открытым ртом, растерянно глядя на обрывок веревки, на котором ночные дозорные, возвратившись под утро, повесили на шест ободранную тушу.