Рассвет
Шрифт:
Уже виднелась за Каменным мостом крыша постоялого двора, где проживал Дейван. Юнний рванулся вперед, прорываясь сквозь толпу, придерживая свой меч, чтобы ненароком никого не задеть ножнами.
Сзади раздался цокот копыт и громыхание колес кареты по булыжной мостовой. Он успел шустро отпрянуть в сторону под крик:
— Дорогу Слуге Народа!!!
Задавят ведь живодеры и ничего им за это не будет. Нечего скажут, было соваться под колеса кареты Слуги Народа. Ходят, тут всякие, только ездить уважаемым людям мешают.
Подняв голову, он увидел чуть не задавившую его, проследовавшую мимо, карету с синей
Мда, нелегко придется скоро им. Они даже не догадываются, как он, вместе с Дейваном и Тишей, сильно подсобил им, побив вторую банду «конопасов», имеющих поручение спешно прикончить Сая Альвера, до начала Игры Смерти.
Ездовой, расчищая дорогу, надсаживаясь, привычно гаркнул во всю глотку:
— Дорогу именем Совета!!!
Между тем, основная часть шествующей толпы «согласных», двинулась на Старую площадь, а после проведения митинга они подадутся на Белую площадь, где возвышалось монументальное здание Совета.
Юнний, миновав Каменный мост, аркой вытянувшийся над сточной канавой, полной плывущего по слабому течению дерьма, мусора и прочих нечистот, почему-то именуемой рекой, и подошел к уже однажды посещаемому им, постоялому двору «Рогатый петух».
В отличие от предыдущего посещения постоялого двора, здесь было весьма многолюдно. Малыш, минуя всех, сразу поднялся на второй этаж и постучал в дверь комнаты, в которой остановился Дейван.
Впрочем, зачем он это сделал он так и сам не понял, она все равно была заперта снаружи.
И что ему сейчас остается делать? Подгоревший пирожок, и не свалишь ведь никуда без разрешения этого лысого беловодца.
Если не поставить в известность Дейвана, то у них появится мысль, что он хочет выйти из игры и пошлют по его следу наймита или не поскупятся на услуги продажного охотника за головами, не задающего лишних вопросов.
Так как смысла стоять возле запертой двери не было его, он спустился вниз. Ему не стоило опасаться прошлого подвоха, к его везению сломанная ступенька была заменена. Видимо, алчный хитроумный Керим, хозяин сего дивного заведения, дождавшись, пока кто-то не наступит на нее и доломает ее, сорвал-таки, с какого-то незадачливого постояльца гроши, починив лестницу за чужой счет.
Спустившись на первый этаж, он задумался. Наверное, Дейван, чтобы соответствовать своему образу бродячего искателя удачи, выступает со своим питомцем — диким котом Тишей на каком-либо представлении, посвященному празднованию Дня Родины Матери Раввены.
Ищи теперь «лесовика» по всему городу. А он сегодня вечером хотел укатить на конке, чтобы даром времени не терять. Послезавтра он уже нежился бы, греясь на солнышке, попивая кисленькое загорское винцо, тиская девицу, любящую его, ласковое море, мягкий песочек и серебро. Э, от него не убудет, он потрогал кошель, спрятанный за пазуху.
Юнний уже наведался в банк Мориты и снял со своего счета немало денариев, чтобы потратить их с пользой для услады незнаемого героя Родины — Матери.
А что, ведь честно заслужил. Никогда Раввена, не узнает имя неизвестного героя, предотвратившего вторжение орды степняков
в ее пределы. Вернее будет, отодвинувшего вторжение орды, до момента гибели Сая Альвера, от рук Триады. Что же теперь ему делать? Записку под дверь ему просунуть?Может, ушлый хозяин постоялого двора Керим знает, где найти беловодца. Подойдя к стойке, он постучал ладонью по ней, чтобы привлечь к себе внимание, держа себя так, словно он, по крайней мере — вельможный Сай:
— Уважаемый Керим, постоялец Дейван, тот, что с диким котом, не скажешь, куда запропастился?
Темноволосый скряга Керим окинул взором, вроде уже виденного им широкоплечего «братца» с чудным, для любого раввенца, мечом. Он мельком глянул в распахнутую книгу, лежащую перед ним и, поинтересовался:
— Ты Юнний Малыш?
Черный стражник, с радостью подтвердил свою персону:
— Да-да! Это я, Юнний и есть!
— Он вэлэл пэрэдать Юннию, что будэт в своей халабуде до вэчэра! Э-э, дорогой, потом иды с ным, на празднык дня Матэри на Манэжэ, он там будэт выступать со своим звэрэм! Это там, гдэ всэгда «согласные» собыраются.
Керим присовокупил к сказаному:
— Он, навэрноэ, сэйчас звэря готовит к прэдставлэныю! Харошый пастаялец!
Малыш вышел во двор постоялого двора, заполненный галдящим народом.
Так торговые лавки, в большинстве своем были закрыты, прямо во дворе, на дымящейся жаровне, жарили шкворчащие жиром, куски свинины. Поодаль, в казане тучный узкоглазый таньшанец готовил плов с перепелами и нарезанными, исходящими ароматным соком ломтями дыни, пробуя на вкус желтый, окрашенный янтарным цветом рис и жалея, что для полноты вкусовых ощущений нет одной из специй. Его собратья, скрестив ноги, уселись на большом ковре, пили горячий нестли из пиал и ели сладкую халву, в предвкушении приготавливаемого их земляком, основного блюда.
От аппетитных запахов у Юнния заурчало в брюхе, он прибавил шаг, стараясь побыстрее уйти от манящих соблазнов.
Все во дворе пили хмельной мед, пиво, березовицу, брагу. Люд побогаче- употреблял вина загорские, каррарские, междуреченские.
Некоторые богатеи цедили мутный крепкий напиток, сшибающий с ног, пахнущий торфом, привезенный с далекого Железного Острова.
В отличие от остальных граждан, закусывали они изысканными деликатесами; жареными кусочками ржаного хлеба с намазанной сверху, зеленой подсоленной икрой радужных лягушек, отварными турьими языками, нарезанной тонкими ломтями вяленой козлятиной, доставленной с далекой Лузитании.
Засмотревшись по сторонам, он натолкнулся на кого-то, сильно наступив тому на ногу. Юнний глянул пострадавшему в неподвижное лицо, словно не чувствующее боли и замер. Гася возникшую неловкость, выговорил, подержав потерпевшего за плечо:
— Ради лучей божественного Солнца, простите мою неуклюжесть!
Застывшее лицо даже не изменилось, лишь губы дрогнули и, до Юнния донеслось его слова:
— Пустое друг, праздник то какой!
Откуда-то сбоку, рядом с ними, вынырнул юркий человечек. Положение его напряженного тела было словно у человека перед отчаянным рывком, собравшегося нырнуть в студеную воду, в жаркий день. Левой рукой он лихорадочно перебирал разноцветные камешки. Расслабившись и убирая правую руку из-за подола плаща, он вымолвил, ухмыльнувшись: