Рассказы
Шрифт:
— Сожгу, сука! Бабки! Быстро! Сюда! Бабки!
По законам подконтрольного художественного творчества Захар должен был свалиться, сраженный выстрелами бдительного сержанта милиции, вызванного героической тетенькой, спасшей (фото в газете) развивающийся местный капитализм. Туфля — под туфлей тревожная кнопка.
И предчувствие…
И это — «я больше не сяду».
Сплюнь — все равно не поможет.
Сядет!
В другой раз.
За другое.
А пока — тетенька с хрустящей жопкой марципана во рту, точными движениями, будто тщательно
— Не ширкай спишку, хлопец, у меня фнушики… Фот — деньги. Шабирай.
Деньги — под брючный ремень и рубашку навыпуск.
Он махал Маргошке через дорогу, чтоб садилась в вишневую семерку с шашечками. Она как будто успокоилась. Ничего не поняла. Запах только… А Захар смеялся: «Погнали, шеф! На почтамт. Бандероль братану отсылать будем» и Маргошке:
— Потом поедим где-нибудь. Есть хочется!
— Угу, — отвечала Маргошка.
Четьи минеи
И вот она — голая сущность девственного христианства. Я не сразу её распознал, легкомысленно игнорируя религиозную страсть. Но всякому заблуждению суждено столкнуться с реальностью.
Сначала я думал, что этот человек просто запутался, растерялся и обозлился. Но двух недель вполне хватило для того, чтобы рассмотреть главное: лицо истинного христианина в православной его интерпретации.
Он появился в дверях камеры обутый в яловые офицерские сапоги и в пошедшем мохнатыми клочьями тулупе поверх застиранной тельняшки. В руках он держал гигантского размера сумку, именуемую в народе «мечта оккупанта».
Затем он принялся заносить нажитые за пять тюремных месяцев вещи. Их было слишком много даже для фанатика нестяжательства: кульки и кулёчки, вёдра, бачки, из которых торчали религиозно — пропагандистские брошюры, картонные короба набитые явным хламом, бутылки с освящённой водицей, табуреточки, полочки, холодильник и неработающий телевизор.
Вещевладелец назывался Георгием.
Мгновенно декорировав стены репродукциями русских икон, Георгий принялся отыскивать во мне единомышленника: «Скоро великий пост и…».
Я ответил, что меня мало интересуют подробности давнишнего убийства на Ближнем Востоке. И хотя я сочувствую потерпевшему — всё же он был тяжело болен рассудком — но тем не менее никак не способствую эпидемиологическому распространению этой духовной инфекции.
Разумеется, новый сокамерник посчитал своим апостольским долгом привить мне хоть что-то от своего навязчивого невроза.
О, это была истинно православная особь!
Починив телевизор ударом кулака по кинескопу, одержимый приступил к комментариям.
«Жиды Россию захватили! Кругом евреи…». Не оригинально. Но: «Прошу прощения, ваш Христос тоже в некотором роде не у тамбовской Марфы из под мышки вылез, и не на Ленинградском шоссе проповедовал».
«Он — сын божий!». Неубедительно. Но: «Почему же сын божий именно в Палестине объявился?
Почему не в Пыталовском районе, например?».«Чтобы мы, православные, жидов убивали за то, что они его казнили!».
Контуры проступили. Правда, я потерял интерес к этому идиотическому диспуту, но Георгий вполне удовлетворялся короткими монологами.
«Хорошо день начался! В Иерусалиме араб жидов расстрелял! Восемь трупов, четырнадцать при смерти».
«Мужик один двух девочек зарезал: кара божья. Если в душах этих девочек покопаться, то сразу станет ясно: правильно их убили».
«Пост начинается. Буду плоть свою усмирять. Есть не буду до Пасхи».
Но захворал, сука, гриппом и начал жрать всё подряд. Жить-то хочется.
«Патриарх — пидор и жид, самозванцев Романовых за святых почитает. Президент — жидомасон. Все жидам продались».
— И ты?
«Я божий человек. Я воин православный. Меня архистратиг Михаил в своё воинство принял!».
— Термин «православие» при Романовых ввели.
Задумался, армагеддонист хуев.
Вот если ему башку об чугунный унитаз расколошматить, а потом в биографии покопаться, наверняка окажется, что правильно его убили.
Аминь.
«Время покажет, кто из нас прав», — говорит божий человек Георгий. Ссылка на Страшный суд — это самая удобная форма ухода от конкретного ответа, за неимением веских аргументов.
— Раньше были люди, у которых медведи с руки ели! Ты слышал что-нибудь про Серафима Саровского?! — божий человек возбуждён, глаза его замаслились, как у опиюшника. Он гневается.
— Почему «были»? Такие люди и сейчас есть: в цирк сходи, там таких много.
Одержимый нападает, я защищаюсь. То, что он нападает от имени выдуманного им бога, только подчёркивает абсурдность атаки. Всё правильно, мир бестолков.
— Ну вот, видишь, нам не о чем говорить, если ты считаешь веру выдумкой.
Он не прав.
Я не считаю религиозную веру выдумкой. Вот же он — верующий, пылает потусторонним гневом. Но не я же набрасываюсь на него с агитацией, напротив, это его что-то щекочет: «Нужно готовиться к смерти…».
— Гроб купи и спи в нём.
— Знать бы час…
— Зачем?
— Чтоб успеть подготовиться!
— А ты будь всегда готов.
На короткое время он умолкает, формулирует тезисы, аж пар из ушей валит, так напрягается. Затем приступает: «Как думаешь, есть ли люди без души?».
— Есть.
— А где же у них душа, куда она делась? — Георгий, божий человек, всё топчется и топчется между пальцами такого же нафантазированного дьявола, страшась конкретизировать понятие.
— Души их черти на том свете шашлычат, а тельца их по земле шастают, с картинками разговаривают, думают, что спасаются.
— Я живу правильно. Хочу даже научить кого-нибудь тому, что сам познал.
— Только к детям не подходи.
Обиделся.
Чёрт! И меня осенило! Это бес обыкновенный, бес в смиренной ненависти. «Бес» — если в его терминологии выражаться.