Просто пой
Шрифт:
Я остановилась у дверей.
Я знала каждую вещь в квартире Ладки. Могла представить ее комнату с закрытыми глазами и пройти по ее дому в совершенной темноте, ни разу не споткнувшись и не налетев на стену.
Чего я не могла, так это попасть внутрь.
Всего лишь год назад у меня был свой собственный магнитный ключ от ее дома. Я не помнила, куда он делся. То ли его обнаружили и выбросили мои родители, то ли я сама вернула его Ладе, когда мы расставались, то ли он валялся где–то в моей комнате среди других вещей.
Но сейчас его не было.
Я могла бы спуститься вниз и прогуляться
А еще я могла подобрать слово–ключ. Во избежание попыток подобрать пароль многие владельцы кодовых замков обычно программируют их так, чтобы замок автоматически блокировался после трех неправильных попыток. Беда в том, что после этого входную дверь наверняка заклинит и тогда, чтобы ее открыть, нужно будет вызывать снизу мастера из техподдержки. Несомненно, Лада будет мне очень признательна, если не сможет вечером попасть домой.
Что ж, две попытки у меня, по крайней мере, есть.
Холодными, чужими пальцами я набрала на крошечном экране «Джей». Дверь протестующе пискнула, на крошечном дисплее загорелся красный огонек.
Промашка.
Перед тем, как попытаться снова, я раздумывала несколько минут.
Я перебрала в уме названия ее любимых книг и имена друзей. Страны и города, где бы она хотела жить. Бар «Джинджер», где мы когда–то проводили каждый третий вечер. Многие из этих слов были неразрывно связаны с ней в моей памяти, но я не могла сказать, какое из них она могла выбрать в качестве ключа. Я колебалась.
Может быть, я вообще ищу ответ не там? Может быть, пароль нужно искать в какой–то другой области? Ее стихи? Название ее романа?..
Я рискнула и набрала «Джинджер».
И невольно вздрогнула, услышав писк.
Опять не то.
Что ж, следует признать, что шансов с самого начала было очень мало.
Я отошла от двери и уселась на ступеньках лестницы. Вяло исследовала содержимое захваченной из дома сумки. Записная книжка, пачка сигарет, подаренные Вардом темные очки, лэптоп, зарядка для лэптопа. Больше ничего. И точно ничего такого, что могло бы скрасить многочасовое ожидание. Я оперлась плечом о стену и лениво закурила. Лада сначала учится, потом работает, к тому же ей придется добираться на метро из центра, значит, она будет здесь не раньше десяти. Мне предстояло просидеть на лестнице не меньше четырех часов, в то время как зарядки у лэптопа в лучшем случае хватило бы на полчаса. Незачем и включать.
Я попыталась выпустить колечко дыма. Вард рассказывал, что раньше у меня это прекрасно получалось. Но, если кое–какие вещи мое тело помнило само, то умение пускать колечки, видимо, было утеряно с концами. Разве что последовать совету Варда и попробовать еще раз — уже с трубкой.
Наступившая весна брала свое, так что пока на лестничной площадке было относительно светло. Но грустное предчувствие грядущих сумерек уже тянулось от окна, просачивалось в щель полуоткрытой форточки. На пыльном подоконнике стояла банка, заменявшая кому–то пепельницу. Наверное, соседи Лады много и с удовольствием курили.
Прошел по меньшей мере год с тех пор, как я в последний раз была в этой квартире.
Это был чертовски странный год — по крайней мере, для меня.
Но именно сейчас, сидя на лестнице
под дверью, я задумалась, каким был этот год для Лады. Из нашего разговора в Кофе–пабе было сложно что–нибудь понять. Мне редко попадались люди столь же отстраненные и сдержанные, как она — вернее, столь же хорошо умевшие казаться отстраненными и сдержанными, если считали, что так будет правильно. И вместе с тем…И вместе с тем — или я верю в то, что я нужна ей, или же прямо сейчас встаю и ухожу.
Безумие — без приглашения вломиться в чей–то дом. И еще большее безумие — прийти мириться вопреки недвусмысленному «нет», которое читалось в ее позе, голосе и взгляде даже прежде, чем она сказала это вслух. И все–таки сейчас я знала, что если я могу что–нибудь противопоставить глубине наших обид и разногласий — то разве что эту не имеющую оправдания готовность выбить эту чертову входную дверь ногой, если у меня не получится открыть ее обычным способом.
Мысленно обратившись к Ладке, я сказала ей: я знаю, что была права, когда доказывала, что нам следует бороться. Но именно теперь я понимала, что и ты была права, когда сказала, что мы все ослеплены борьбой, что мы ведем войну ради войны. Наша ошибка состояла в том, что мы ожесточились — и уже давно в своем ожесточении боролись ПРОТИВ, а не ЗА. Против несправедливости, но не за понимание. Против насилия, а не за человечность и любовь друг к другу. И поэтому тот путь, который мы избрали, оказался тупиком. Но мы найдем другие способы разрушить эту стену.
Догоревшая до фильтра сигарета обожгла мне пальцы, и я выронила ее на пол.
Думаю, я запишу свою историю, чтобы ее прочли все те, кто думает, что мы больны.
А еще я вернусь и еще раз поговорю с родителями. И на сей раз я не отступлюсь, сколько бы времени и сил мне не потребовалось. Я найду время и силы для любого из своих друзей или знакомых, и в конце концов заставлю их понять, что мы — совсем не то, чем кажемся. А если поначалу они отшатнутся или плюнут мне в лицо — что ж, я утрусь и повторю это еще раз.
И еще раз.
И еще раз.
Наше нелегальное движение ведет свою борьбу уже шестнадцать лет, и я снимаю шляпу перед мужеством людей, входивших в него с самого начала и не отступавшихся от своих убеждений, как бы туго им не приходилось. Но все это время люди видели нас через объективы телекамер, видели нас на страницах городских газет и сайтах новостей. Мы думали, что это сможет что–то доказать — но мы ошиблись. Нужно было говорить глаза в глаза.
Не знаю, есть ли у нас шанс чего–нибудь добиться. Но знаешь, Лад — теперь я думаю, смысл любви — не в том, что тот, кто обладает ею, не способен проиграть. А в том, что он никогда не признАет себя побежденным.
Я снова покосилась на замок. Нет. Это будет уже третий раз. И если я не угадаю — а скорее всего, я не угадаю — то придется объяснять вернувшейся домой Ладе, что здесь произошло.
Можно себе представить, что она тогда подумает.
Я стряхнула пепел с джинсов, поднялась и подошла к замку.
Или я верю в то, что я нужна тебе — или мне больше некуда и незачем идти.
Наверное, любовь как раз и заставляет нас надеяться даже тогда, когда уже не остается никакой надежды. Если же мы все–таки ее теряем, остается только…