Прабхупада Лиламрита
Шрифт:
Храм представлял собой открытый павильон с возвышением посередине и каменной крышей, опирающейся на прочные четырехметровые колонны. В той части храма, что была слева, толпились люди, созерцающие Божества на алтаре. Слуга подкатывал коляску поближе, ставил детей на пол и, держа их за руки, благоговейно подводил к Божествам.
Шрила Прабхупада: Помню, как я стоял у дверей храма, вознося молитвы Радхе-Говинде. Я мог смотреть на Них часами. Божества, с большими удлиненными глазами, были прекрасны...
Омытые и наряженные, на серебряном троне, Радха и Говинда сияли золотым блеском, утопая в благоухающих цветах. Говинда, около полуметра высотой, и Радхарани, чуть ниже ростом, стояли,
На лотосных стопах Говинды лежали зеленые листья туласи с сандаловой пастой. Божественные образы Радхи и Кришны были украшены гирляндами из нежных, ароматных цветков ночного жасмина, которые спускались почти до Их лотосоподобных стоп. На шее у Них сверкали ожерелья из золота, жемчуга и бриллиантов, а руки Радхарани были украшены золотыми браслетами. С плеч Радхи и Говинды ниспадали шелковые, вышитые золотом чадары, а в руках красовались маленькие, нежные цветы. Такими же цветами были убраны Их волосы. Серебряные короны на Их головах сияли драгоценными камнями. Радха и Кришна слегка улыбались.
Танцующие на серебряном троне под серебряным зонтом, усыпанные цветами, чудесно одетые, Божества казались Абхаю настолько прекрасными, что он совершенно забывал о жизни на Харрисон-Роуд и обо всем, что осталось там, за оградой храма. Птицы во дворе продолжали чирикать, посетители приходили и уходили, а Абхай тихо стоял, погруженный в созерцание прекрасных образов Кришны и Радхарани — Верховного Господа и Его вечной спутницы.
Затем начинался киртан, и преданные пели и играли на барабанах и караталах. Абхай с другом наблюдали, как пуджари предлагает Божествам благовония, вьющийся дымок от которых повисал в воздухе, затем зажженную металлическую лампаду и маленькую раковинку с водой... В конце пуджари громко трубил в большую раковину, и на этом церемония арати завершалась.
Когда Абхаю исполнилось полтора года, он заболел брюшным тифом. Семейный врач, доктор Боуз, прописал ему куриный бульон.
— Нет, — возразил Гоур Мохан. — Я не могу этого позволить.
— Это необходимо, иначе он умрет.
— Но мы не едим мяса! — взмолился Гоур Мохан. — Мы не можем варить курицу на нашей кухне!
— Ничего страшного, — успокоил его доктор Боуз. — Я приготовлю бульон у себя дома и принесу его в банке, а вы...
Гоуру Мохану ничего не оставалось, кроме как согласиться:
— Если это необходимо для спасения моего сына...
Но когда доктор принес куриный бульон и дал Абхаю его выпить, того сразу же вырвало.
— Да-а... — согласился врач. — Пожалуй, ему это действительно не подойдет.
Гоур Мохан выплеснул куриный бульон, а Абхай вскоре выздоровел сам, без мяса.
На крыше дома, где жила бабушка Абхая, был садик. Там росли цветы, зелень и небольшие деревца. Вместе с другими детьми двухлетний Абхай с большим удовольствием поливал растения из лейки. Но особенно ему нравилось уединяться в этом садике — он находил подходящий куст и устраивался под ним.
В 1898 году, когда Абхаю было около двух лет, в Калькутте началась страшная эпидемия чумы, ежедневно уносившая десятки жизней. Люди тысячами покидали город. Когда казалось уже, что победить чуму невозможно, один бабаджи организовал по всей Калькутте санкиртану с
пением «Харе Кришна». Индусы, мусульмане, христиане, парсы — все, независимо от религиозных убеждений, присоединялись к ней, и вскоре огромная толпа людей шла по улицам, от дома к дому, с пением «Харе Кришна, Харе Кришна, Кришна Кришна, Харе Харе / Харе Рама, Харе Рама, Рама Рама, Харе Харе». Когда группа подошла к дому Гоура Мохана Де на Харрисон-Роуд, 151, глава семьи радушно приветствовал поющих. Хотя Абхай тогда был еще совсем маленьким, он тоже присоединился к танцующим. Вскоре после этой санкиртаны эпидемия прекратилась.Однажды, когда Абхаю было три года, он едва не сгорел. Играя со спичками около дома, он не заметил, как загорелась его одежда. Тут подбежал какой-то человек и потушил огонь. Абхай был спасен, но на ноге у него на всю жизнь остался небольшой след от ожога.
Гоур Мохан был чистым вайшнавом и воспитывал своего сына в сознании Кришны. Родители Гоура Мохана тоже были вайшнавами, поэтому сам он никогда не прикасался к мясу, рыбе, яйцам, чаю и кофе. Светлокожий Гоур Мохан обладал мягким и сдержанным характером. Вечером, закрывая свой магазин, он ставил на пол посреди комнаты чашку с рисом, чтобы крысы, наевшись вдоволь риса, не грызли от голода ткань. Возвратившись домой, он читал «Чайтанья-чаритамриту» и «Шримад-Бхагаватам» — главные священные писания бенгальских вайшнавов, а потом повторял джапу на четках и поклонялся Божеству Господа Кришны. Он был добрым и мягким и никогда не наказывал Абхая. Даже когда нужно было сделать Абхаю замечание, Гоур Мохан извинялся:
— Ты мой сын, поэтому я должен сделать тебе замечание. Это мой долг. Даже отец Чайтаньи Махапрабху наказывал Его, поэтому не обижайся.
Шрила Прабхупада: Доход моего отца составляя не более двухсот пятидесяти рупий, но мы никогда ни в чем не нуждались. Когда мы были еще детьми, во время сезона манго мы, играя, бегали по дому и хватали манго, не прерывая игры. Мы могли есть манго весь день. Нам не нужно было даже спрашивать разрешения. Моему отцу не составляло труда обеспечивать нас пищей — дюжина манго стоила одну рупию.
Хотя мы жили просто, у нас всего было в достатке. Мы относились к среднему классу, но при этом каждый день принимали четверых или пятерых гостей. Отец выдал замуж четырех дочерей, и это его ничуть не обременило. Может, мы жили не так уж богато, но у нас всегда были пища, кров и одежда. Каждый день отец покупал два с половиной литра молока. Он не любил делать мелкие покупки, поэтому весь уголь закупал сразу на год вперед — целый воз.
У нас было счастливое детство. Мы не могли себе позволить купить автомобиль, но это нисколько не омрачало нашего счастья. Мой отец часто говорил: «У Бога десять рук. Если Он захочет забрать у тебя что-нибудь, много ли ты сможешь удержать двумя руками? А если Он захочет дать тебе что-нибудь из Своих десяти рук, то сколько ты сможешь взять своими двумя?»
Отец поднимался довольно поздно, около семи или восьми утра. После утреннего омовения он шел за покупками, а затем, с десяти до часу дня, проводил пуджу. После этого он обедал и шел в свой магазин. Там он в течение часа отдыхал. Домой отец возвращался в десять вечера и дома снова совершал поклонение. На самом деле, именно это было его главным занятием. Он немного торговал для поддержания семьи, но важнее всего для него была пуджа. Бывало, мы спим, а отец проводит арати. «Динь-динь-динь», — мы слышали звон колокольчика, просыпались и видели, как отец склоняется перед Кришной.