Поведай сыну своему
Шрифт:
– А сестра-то где?
– В женской камере.
– Ну, вышка, не вышка, - смягчил положение парень, - но в лагерь - это точно. Сибирь или север. Не веришь? Святой крест, правду говорю!
Прошло три дня и три ночи, а на допрос его так и не вызвали. Нервы были натянуты до предела. Бесконечно длинными бессонными ночами он лежал и думал о том, как неожиданно круто, и в который раз, повернулась их судьба. И когда? Именно тогда, когда в пору было радоваться, а может быть даже гордиться пройденным. Они сумели освободиться от чудовищного врага.
Неизгладимой вечной болью оставалась в их сердцах гибель матери, Люси, Фани и других
Но вместе с тем они были также свидетелями глубокой человечности, благородства, жертвенности по отношению к ним. Этого забывать нельзя. Хорошо, если это уравновесит возможную подозрительность, которая может возникнуть в будущем.
В будущем? Какое там будущее? Ему - лагерь, а Голде - печать сестры предателя родины? Она даже трудиться нормально не сможет! Кто ее возьмет на работу? Анкета - брат репрессирован и точка. Ни один руководитель не примет ее на работу в свое учреждение.
Стоило ли идти на невероятные лишения, сверхчеловеческие испытания, чтобы опять оказаться в положении обездоленных, бесправных, опозоренных людей?
– Пожалуй, стоило!
– заключил он про себя. Пусть лагерь, пусть даже гибель от изнурительного труда. Но Голда будет жить на свободе. Она непременно выйдет замуж. У нее будут дети, а потом и внуки. И она продолжит наш род! Он будет жить и жить - поколение за поколением, жить и развиваться!
Мендл вскочил с нар и быстро зашагал по камере от окна к дверям и обратно. Сердце у него учащенно забилось. Он почувствовал, как кровь пульсирует в жилах и разливается по телу теплом надежды. Продолжить род... Мендл вдруг почувствовал себя хотя и маленьким, но звеном в длинной исторической непрерывной цепи поколений своего народа.
Пусть он не совершал героических поступков, но он услышал из глубины веков голос своих предков и делал все, что только мог, для того, чтобы эта цепь не оборвалась! И пусть Голда поведает своему сыну, а сын своему сыну об их выходе на свободу!
Впервые, после трех бессонных ночей, он уснул крепким сном. Проснулся он утром с сильной головной болью.
– Раневич, на выход!
– услышал он.
Когда дежурный открыл ему дверь в кабинет капитана, Мендл сразу увидел сидящую за столом, похудевшую, бледную сестру. Та вскочила и рванулась к брату, но капитан ее предупредил:
– Не нужно волноваться. Садитесь оба.
Раздался телефонный звонок. Капитан говорил долго. Ожидание становилось тягостным. Наконец, он закончил, положил трубку на рычаг. Менделю становилось душно, и он расстегнул воротник.
Вошла секретарша, положила на стол ворох документов. Капитан стал их молча, не торопясь, подписывать. Когда же он, наконец, закончил и положил ручку на прибор, в помещении раздались слова, которые долго, будто эхо, много раз повторялись в ушах Менделя.
– Быстро собирайтесь и идите в исполком, там вас устроят. В четверг придете сюда. Вот вам бумага. Всего хорошего.
Капитан решительным движением подвинул бумагу Менделю, встал и дал понять, что разговор закончен.
От неожиданности ребята оторопели и продолжали сидеть.
– Похоже, вы перестали понимать русский
язык. Не теряйте драгоценного времени. Да и у меня дел невпроворот. Будьте здоровы!До четверга они бегали по различным инстанциям, пока Голду не поместили жить в одном из домов на окраине города. В комнате, которую ей предложили, жила еще одна женщина.
Она очень доброжелательно отнеслась к новой жиличке. Все складывалось хорошо, и все же их не покидало беспокойство, связанное с предстоящим повторным посещением отдела НКВД. Им выдали продовольственные карточки, единовременное денежное пособие, и они направились в столовую для эвакуированных. В ожидании обеда разместились за столиком у окна. Через некоторое время к ним подошел пожилой мужчина лет шестидесяти, инвалид, хромой на обе ноги. Он поставил у подоконника свои костыли и, медленно передвигаясь, подсел к ним. Завязался разговор.
– Никак молодожены?
– спросил мужчина, внимательно разглядывая то Менделя, то Голду.
– Нет, - сестра и брат.
– Чего такие исхудалые? Карточки-то есть?
– Имеются.
– При таких нормах ноги протянешь.
– Что есть - и на том спасибо, - отмахнулся Мендл.
– Вот в первую империалистическую...
– он бросил выразительный взгляд на свои искалеченные ноги, давая понять, что он был ее свидетелем.
– Тогда шла война, и тоже мировая, а жратвы и тряпок было полно. В стране были настоящие хозяева. Не то, что сейчас.
Мендл молча пожал плечами - дескать, ничего сказать не могу, меня тогда еще и на свете-то не было.
– А сейчас, - продолжал инвалид, - все для фронта, все для победы. Работай у станка по четырнадцать-шестнадцать часов, а тебе двести граммов хлеба в сутки. И кто в основном работает - женщины и пацаны безусые.
К разговору подключилась Голда.
– Но эту войну не сравнить с той. С немцами почти вся Европа, и вооружение теперь другое - самолеты, танки.
– Слыханное ли дело, - не унимался собеседник, - отдать всю Украину, Белоруссию, допустить врага до самой Москвы, до Ленинграда. А шуму до войны сколько было. Пыжились, хвалились - социализм победит, у нас индустрия, колхозы, самая сильная армия в мире.
– Ничего, - отозвался Мендл.
– Наполеон тоже дошел до самой Москвы. Потом вынужден был отступить и в, конечном счете, потерпел поражение. То же самое ждет и Гитлера.
Пообедав, ребята ушли, оставив мужчину одного за столом.
Утром следующего дня Мендл побывал в военкомате, где встал на учет и получил указание, когда ему явиться с вещами для отправки в маршевый полк. Наступил четверг, день, когда они должны были явиться в НКВД. Было тревожно на душе, и всю дорогу они молчали.
Их принял тот же капитан. Он был вежлив и словоохотлив.
– Садитесь и докладывайте, как устроились, где побывали.
Ребята перечислили все учреждения, где им довелось побывать. Рассказали, что Голда получила жилье, а Мендл получил в военкомате направление в формируемую на фронт часть.
Капитан внимательно выслушал их и спросил:
– И это все? А где еще побывали?
– В глазах у капитана заиграли не то язвительные, не то шаловливые искорки.
Ребята в недоумении переглянулись. Чего он добивается? Они перебирали в памяти все, что было с ними в течение недели, и не могли понять, что именно его интересует. Капитан смотрел на них с явным желанием высказать что-то неожиданное для них, что доставило б удовольствие ему самому.