Порядок вещей
Шрифт:
Шум моря сменился звоном медных колокольчиков. Из белой дыры потоком хлынули желтые мотыльки, а из черной, навстречу им – красные. Когда эти два потока встретились, наступило затмение.
Что же писал в своем дневнике профессор Бурлай незадолго до того, как наступила смерть? На чем оборвались его записи? Мы можем это узнать. Вот он, дневник. Он все еще лежит на столе, в кабинете. Похоже, с тех пор никто сюда так и не заглядывал…
«…В 1489 году от Р. Х. восемь известнейших художников Италии получили странный заказ. За немалую плату каждый из них согласился написать пейзаж (пейзажной живописи тогда не существовало – это первая странность).
Их инструктировали отдельно, чтобы никто не понял, что является участником массового эксперимента.
Местоположение изображаемых объектов определила векторная диаграмма, нанесенная на удивительно точную по тем временамЭнциклопедическая справка: «Сан-Марино – государство на Апеннинском полуострове, в окружении территории Италии, площадь 61 квадратный километр».
«После окончания работы художники разъехались по домам, а живописец из числа посвященных вписал в их композиции сцены из Евангелия, нанеся их поверх высохшего слоя красок. Отныне обладатель карты и этих картин, зная, как ими пользоваться, смог бы отыскать места, где были спрятаны сокровища.
Сохранность схемы в веках обеспечивалась религиозной и художественной ценностью картин.
Считалось даже, что, если все адепты Ордена погибнут, некая совокупность знаний позволит избранному Судьбой исследователю не только раскрыть их тайны, но и правильно, в соответствии с задачами Ордена, распорядиться ими».
Теперь вернемся в музей. Неужели Смольников знал все это?..
Окна зала выходили на север. В промежутке между ними на стене призрачно мерцало «северное полотно». Напротив него было «южное». Ось Север-Юг проходила сквозь композиционные центры (или фокусы) картин. Фокусировка остальных полотен также полностью совпадала с векторными направлениями Розы Ветров данной местности. Таким образом, картины обрели свойства, присущие каменным блокам известного британского мегалита.
Как только вернулось зрение, Смольников отметил, происшедшие в зале изменения.
1. Снег за окнами больше не падал. Снежинки застыли, как нарисованные.
2. Уличные фонари не давали света. С пола исчезли тени оконных рам. А тени скамеек и статуй, находящихся в зале, растекались теперь радиально, по периметру зала, как если бы источник света находился в центре, под потолком, и был невидим.
3. Тело старухи стало юным. Оно сияло, будто отлитое из благородной платины. Голова осталась прежней, морщинистой, темной. Седые, спутанные волосы торчали дыбом, как наэлектризованные.
4. Нейрохирург изменился полностью. Тряхнул головой, будто отгоняя кошмарные видения, и довольно твердой походкой направился к «восточному полотну», краски которого уже подернулись туманом. Фигуры людей поблекли и стали отслаиваться от холста. По мере осыпания первого слоя, под ним проступала комната. С каждым мгновением она обретала рельефность и глубину, присущую реальности. В заключении нейрохирург (кем он стал, было пока непонятно) переступил через раму и вошел в закартинию. Там он открыл дверцу платяного шкафа и извлек из него полный комплект облачения кардинала римско-католической церкви.Лицо старухи сплющилось, как будто оно было сделано из пластилина, и кто-то смял его невидимыми пальцами. Несколько мгновений ничего нельзя было разобрать – смутное, газо-нитевое облако, – наконец, словно шар лопнул: на месте прежнего возникло новое лицо, юное и прекрасное, с огромными, золотыми! глазами. Волнистые волосы, черные, с синеватым отливом, плавно опустились на точеные плечи. Идеальных пропорций плоть ожила, и девушка, – на вид ей было около двадцати, – по примеру спутника, грациозной походкой прошла в закартинию. Смольников понимал, что, находясь вне зала, он существует теперь на тех же условиях, что и снежинки за стеклами: в любое мгновение может стать статуей в нише или барельефом в стене, но пройти в зал не решился, хотя за спиной, он чувствовал, полным ходом шла кристаллизация.
50. Камень, лед и стекло
Ты вошел в эту комнату. Постарайся задеть как можно меньше предметов. Это не чердак, куда относят старье, и где осторожность требуется не вещам, а твоей пустой голове. Впрочем, теперь чердаков нет. Пустота под нашими крышами не годится даже для голубей.
Стоило девушке повернуться к нему спиной, с явным намерением последовать за Лоренцо ди Креди, как Юрий метнулся вперед, но (увы и ах!) налетел на невидимую преграду, очень теплую по краям и чрезвычайно холодную в центре, о наличии которой уже догадывался. Более того, в момент касания перед ним материализовалась ледяная статуя: рост в рост, волос в волос похожая на него самого, впаянный в стекло, лицом к залу. Лед статуи сразу же стал мутнеть, превращаясь в сахаристо-белый мрамор. По стеклу побежали трещины пазов витражного орнамента.
«Так
вот для чего мне понадобился наган!» – спохватился Смольников.Первые три пули потратил впустую. Они увязли в витраже. Понял свою ошибку, и последующие четыре сделали свое дело: на месте торса статуи образовалась дыра, через которую, как крем из тюбика, Юрий выдавился в зал и, весь в поту, тяжело дыша, растянулся на полу. Последнее, что он увидел прежде, чем потерял сознание, были буквы имени, проплывшие в воздухе над головой: Франсуа Реньо. Буквы были яркие, зеленые, искрящиеся, как изумруды в колье Беатриче…
«Беатриче?! Откуда он знает это имя?..»
51. Лестница в небо
Росли две сосны, высокие и стройные, кронами переплетаясь высоко в небе. Взяли мы с Олегом и построили из них лестницу. Прибивая одну перекладину за другой, забирались все выше и выше, пока не оказались под самыми кронами. Там мы приколотили две опорные жердины, по три метра длиной, на них площадку навесили, скелет которой тут же, в воздухе, собрали из жердей потоньше. Настелили пол. Самым скучным занятием было таскать доски от заброшенной буровой вышки и поднимать их наверх. В полу мы сделали отверстие, закрывающееся крышкой: лаз. Снизу на крышке написано красной краской «рай», сверху – черной – «ад». Откроешь крышку, спустишься вниз, и ты в аду, поднимешься наверх – ты на небе. Соорудили крышу над головой. Жердями соединили углы крыши с углами площадки. Еще по парочке таких стропил пристроили по бокам. На них перила навесили на уровне пояса. Но прежде всего влезли на крышу и отпилили верхушки сосен, чтобы уменьшить общую парусность сооружения. А то ведь, при добром попутном ветре, избушка наша (на курьих ножках) могла бы запросто отправиться в кругосветку, на что мы вовсе и не рассчитывали. В общем, получился очень высокий дом, куда мы тотчас по завершении строительства и вселились, перетащив наверх свои спальники. Ну что за сказка! Ни одного комарика! В безветренную погоду, конечно, и здесь от них спасу нет, но сейчас, когда ветер покачивает верхушки сосен, воистину рай! Сидим себе на крыше да песенки поем. Под гитару. Дурачки, конечно. Но жизнь получила от этого некую специфическую окраску, не кажется больше нескончаемым ожиданием новой фазы.
Утром я сначала услышал голос, просто голос, вне времени и пространства, затем узнал в нем голос Игоря, потом до меня дошло, что Игорь пытается сыграть роль первых петухов, и, чтобы роль эта хоть как-то ему удалась, взобрался на площадку «рая» и голосит над самым ухом:
– Вставайте! Уже полседьмого! Эй! Едем мы или нет?
– Да-да, встаем, – пробормотал, лишь бы отделаться от него, Олег.
Я попытался сыграть в молчанку.
– Витя, вставай.
Игорь ненавязчиво потеребил чехол спального мешка. Пришлось открыть глаза:
– Да-да, конечно, встаем, встаем…
– Встаем, встаем, – подтвердил Олег и снова закрыл глаза.
Я сделал то же самое. Нет, все-таки какое это блаженство, утреннее балансирование меж пробуждением и сном!
Игорь решил, по-видимому, что разбудил нашу совесть, спустился вниз.
– Олег! – кричал он уже через минуту, поняв, что его обвели вокруг пальца. – Кашу я подогрел! Иди есть! Второй раз! Специально для тебя подогрел!
Олег пробормотал нечто невразумительное, а я подумал, нашел, чем соблазнять: кашей! Вот если бы… и не придумал, что бы заставило нас без огорчения покинуть спальники. Вспомнилось, что уснули мы часов в пять, когда запели птицы, и самая вредная из них, кукушка, завела свою шарманку. Не понимаю, почему в японской поэзии голос кукушки описывают с нескрываемым восхищением. Лишнее свидетельство того, что мы с японцами по-разному слышим одни и те же звуки. Но вернемся к ночному «брифингу». На протяжении ночи Олег, с одной стороны, рисовал мне радужные перспективы возвращения в цивильный мир, а с другой давил на психику: «У тебя сколько песен? Триста? И у меня – сто пятьдесят. И у Смольникова – двести. Даже больше. Итого – семьсот! Выберем сотню лучших. Запишем. Девять альбомов. Пока он не уничтожил последние наработки. Ты же знаешь, порядка двухсот стихотворений он как-то сжег. А они были в единственном экземпляре. По памяти восстановил штук пятнадцать». «Бзики случаются, но почему девять?» – спросил я. «Не по четыре же?» – сказал Олег, и я понял, что он не шутит. «То есть вам кажется, что Гераклит не прав?» – поинтересовался я. «Но это же совсем другая река! – возмутился Олег. – Заглавным будет трек «Ромислокас». Сохраним, таким образом, брэнд. А потом запишем то, что никто уже делать не может: вне стилей».
Мы стали перебирать в памяти композиции, которые могли бы составить с песней «Ромислокас» нечто концептуальное. Получалось мрачновато, но тут я вспомнил, что Геродот рассказывал об обычаях персов: «За вином они обсуждают самые важные дела. Решение, принятое на таком совещании, на следующий день хозяин дома, где они находятся, еще раз предлагает гостям (на утверждение) уже в трезвом виде. Если они и трезвыми одобряют это решение, то выполняют. И наоборот: решение, принятое трезвыми, они еще раз обсуждают во хмелю». Тут-то и «запела» кукушка…