Чтение онлайн

Через минуту нейрохирург принес коньяк, не только нам, но и себе: в трех пузатых бокалах из тонкого, серого стекла. Поставил на стол очередное блюдце с засахаренными дольками лимона.

– А рассказать я вам вот что хотел. Знает, что такое, скальпель?

– Цельнометаллический нож из хирургической стали, – отчеканил Юрий.

– В переводе с латыни, да, так и есть: «ножичек». Но это не ножичек, а полено, бревно! которым вышибают двери дома под названием человеческий организм. Эти двери открываются легко. Причем наружу. А мы ломимся в них, как будто осаждаем неприятельскую крепость. Нет, я так больше не могу…

– Что Вы не можете? Резать?

– Но я не это хотел рассказать… Я одинок. Была

жена, но… В наше время это так просто… Вы молоды. Только начинаете жить. Не спешите… А впрочем, я опять не то говорю… Вы фамилию мою знаете? – Он назвал фамилию, которая нам ни о чем не говорила. – Понятно. Не болели. То есть… с головой… Ну да, слава Богу… Поэтому и не знаете. Подойдите как-нибудь ко мне в клинику, я вам покажу. Опухоли, которые приходилось удалять. Некоторые экземпляры сохраняются для студентов. В колбах. Бывает, ударится человек головой, не обратит даже внимание. Поболит голова и пройдет. А через год появляется опухоль, с кулак величиной, даже больше… Вы пейте. Я еще возьму…

– У нас билеты в кино, – вспомнил Юрий.

– Кино… – смутился нейрохирург. – Наверно я вас задерживаю?

– Нет-нет, ничего. У нас еще есть время. – Юрий посмотрел на часы. – Хотя нет. Извините.

– Это вы меня извините…

– Приятно было познакомиться, – пожал я протянутую руку.

– Я еще посижу… Боюсь домой идти. Пусто дома… И «скорая» наверно караулит… Вы приходите, если что. Только фамилию мою назовите, и вас пропустят. Обязательно приходите…

– Обязательно придем, – сказал я, зная, что это нам абсолютно ни к чему.

Виталий очнулся от резкого толчка в спину.

– Вставай, – сердито сказал старик. – Ты все проспал. Чучело!

Сердито воткнул трость в песок и зашагал к «воротам мертвых». Во времена древнего Рима через эти ворота выносили с арены павших, и, если смерть еще не наступила, то их там добивали.

Виталий поднялся с песка, ступил два шага и опустился на колени перед девушкой. Тень руки скользнула по ее шее, подбородку, вползла на нос, задрожала у широко открытых глаз, которые, не мигая, смотрели на солнце. Коснулся пальцами холодного, белого лба девушки.

В стороне в изломанной позе паралитика лицом вниз лежал Жак. «Если его глаза открыты, то в них полно песка», – подумал Виталий.

Левая рука Жака, возле которой старик воткнул трость, была неестественно вывернута ладонью кверху. В розетке скрюченных пальцев двумя капельками гноя поблескивали желтовато-белые пилюли. Рядом с ними валялся пустой стеклянный пузырек.

– В твоей жизни был кто-нибудь, кого интересовали опухоли? – спросил Гай.

– Шутишь?

– А в моей был. Но его интересовали не столько опухоли, сколько человеческий мозг в целом.

– Предлагаешь задействовать Инквизицию?

– Не вижу иного выхода. Мне неприятно это говорить, Никон, но нам придется, похоже, восстановить эпизод твоей физической смерти.

– Потребуются все-таки мои карты?

– Не карты – картины, все восемь штук.

– В каком плане? – удивился Никон. – Неужели вас интересуют сокровища?

– План мы заимствуем у Стоунхенджа.

– Это ученый.

– Нет. Мегалит.

– Вы имеете в виду культовую постройку близ Солсбери в Великобритании?

– Но вместо глыб мы используем картины.

Винсент взял со стола игральные кости, положил их в карман, показал пустые ладони, пожал плечами и улыбнулся.

По снегу, виляя из стороны в сторону, проехал велосипедист. Следом, размахивая бутылками с пивом, бежали двое его друзей.

– О, снег, снег! – смеялась какая-то девушка. – Ребята, смотрите, снег!..

«Майский снег, – уточнил возвращавшийся из кинотеатра Смольников. – Чем не повод для студенческой пирушки?» Он прислонился плечом к платану, изобразив пьяного студента: низко наклонил голову, чтобы вьющиеся волосы полностью заслонили лицо. Но конспирация была излишней: нейрохирург шел как сомнамбула, старуха же, щурясь от ветра и снега, видела ровно столько, сколько позволяла видеть ветхая шаткость ее походки, то есть скользкие от подмерзшего снега ступени лестницы, ведущей к рельефно выделяющейся под медным козырьком двери Музея Западного и Восточноевропейского Искусства. «Любоваться его экспозицией, когда на часах далеко за полночь, для них, похоже, в порядке вещей», – удивился Смольников той легкости, с которой нейрохирург проделал трюк с дверью.

Глаза каменных львов полыхнули зеленым светом, как четыре изумруда, подсвеченные лазерными указками. Издали донесся крик велосипедиста:

– А я все еду и еду!

В парня летели снежки, но он невозмутимо нарезал вензеля по направлению к памятнику Пушкину. Бронзовый Александр Сергеевич взирал на это весьма благосклонно.

Глаза каменных львов полыхнули ярко и угрожающе, по сырому мрамору тел побежали свинцовые волны.

– Спокойно, ребята, я мигом, одна нога здесь, а другая – там.

Но перед дверью пришлось притормозить.

– Нужны заклинания? О, черт!..

Юрий выпалил наугад пару-тройку матерных выражений. Дверь открылась. Причем сделала это без малейшего скрипа. «А еще говорят, что мат придумали татары, – удовлетворенно хмыкнул Юрий. – Это наша древняя магия…»

Охранник лежал на столе, животом кверху. Но он был жив. Просто мертвецки пьян.

Кобуры под мышкой не оказалось. Переместив руку охранника на живот, Смольников выдвинул ящик письменного стола. Сгодился бы «Магнум – 750», с пирофорными пулями, прожигающими броню, но в столе лежал явный антиквариат: наган образца 1895 года (калибр 7,62 мм, прицельная дальность сто метров, барабан на семь патронов). Убедившись, что барабан забит до отказа, Юрий сунул оружие в карман и по широкой лестнице, двигаясь абсолютно бесшумно, поднялся на второй этаж, где повернул налево, так как третья по коридору дверь была открыта. Приблизившись, заглянул в зал и увидел полностью обнаженных старуху и нейрохирурга. Нейрохирург сидел на полу и торопливо вытряхивал на ладонь пресловутые «ноль-пилюли». Старуха, тоже голая, стояла, сгорбившись, в трех шагах от него, и судорожно прижимала к груди скрученный в трубку пергаментный свиток, а тело ее начинало уже флюоресцировать бледно-зеленым, как гниль на болоте, светом.

Воздух вспенился над паркетом и заклубился, как пар над ледником холодильной камеры. С неприятным скрежетом паркет стал складываться в номограмму Розы Ветров. До слуха долетел глухой удар, как если бы морская волна разбилась о скалистый берег. Из сгустков воздуха возникли мотыльки, синие и голубые, похожие на ожившие осколки разбитого неба.

Послышался второй удар, той же силы, что и предыдущий. Старуха и нейрохирург исчезли. На их месте остались дыры, черная и белая, повторяющие очертания тел: белая – старухи, черная – нейрохирурга.