Понкайо
Шрифт:
Безжизненный взгляд проплыл по комнатке, выхватил из сумрака очертания стола и контуры головы на фоне тускло освещенного окна, за которым дрожали ветви деревьев, и замер в районе треноги. Притаившейся в тени камеры девушка не заметила и значения расположившейся у окна фигуре не придала. Она не знала, который час, не знала, сколько прошло дней и двигалось ли время вообще. Окружающий мир оставался блеклым фоном, таким же далеким и малозначительным, как затмлённая сном действительность.
По щиколоткам прокатился сквозняк. Волоски на руках встали дыбом, узница покрылась мурашками и даже не заметила этого. Ее не волновал бьющий в глаза
– Я еще нужен здесь?
– Нет, Феликс, можешь быть свободен.
Скрипнула дверь. Конвоир удалился.
Пока оператор, бурча под нос и невесть на кого приглушенно ругаясь, баловался фокусом и ракурсом камеры, автор идеи вполголоса переговаривался через стол с режиссером и с живым любопытством эстета разглядывал девушку. А та и не представляла, чей вызвала интерес. Его пытливый взор не смог ее пробудить. Автор всегда участвовал в записи видео с заинтересовавших его пленниц. Если девушка во время съемки вела себя смирно, не закатывала истерик, не голосила и не заливала все вокруг слезами да соплями, он оставлял ее себе и приручал. Это было его хобби. Так он не только скрашивал досуг, но и оттачивал умения в разделывании человеческой души. Впрочем, сам он предпочитал называть это «психологическим просвещением» или «исследованием людской природы». Совмещал приятное с полезным.
Он подался вперед, поставил локти на стол и с видом тонкого ценителя поднес к губам соединенные кончики пальцев, думая о том, что этот улов непременно должен пополнить его коллекцию. Такого очарования за весь пятилетний промысел он еще не встречал. Красота узницы опьяняла, как со вкусом выполненное произведение искусства. В приложенном к этой жемчужине паспорте значилось, что ей двадцать девять лет. На свой возраст она не выглядела. В ней не было той внешней зрелости, которая проявлялась в каждой черточке, даже во взгляде, и не позволяла ее ровесницам обмануть наметанный глаз. Даже назвать ее женщиной язык не поворачивался. Лапуля казалась молоденькой девушкой: на вид от силы лет двадцать пять.
Он никак не мог ею налюбоваться. Глаза карие, большие и выразительные, лучатся солнечным теплом и в мягком свете лампы вспыхивают золотыми искрами. Губы нежно-розовые и на вид очень сладкие; верхняя губа тоньше нижней, с округлым и четко прорисованным изгибом, который почти делит ее пополам. Выглядит восхитительно, не терпится попробовать… Густые темно-каштановые волосы сверкают вызолоченными на солнце прядями, подчеркивают нежный овал лица, зрительно вытягивая его, и тяжелым покровом ложатся на плечи. Напрасно Феликс забросил их вперед, теперь грудь не видно…
От созерцания покрытого загаром стройного тела бурлила кровь и плавилось сердце. В голове мелькали мучительно-томящие видения будущих наслаждений. Автор добрые полминуты разглядывал ее длинные ноги, прежде чем вернуться обратно к лицу. Все во внешности узницы – пленительная сила глаз, нежное очарование лица и гибкость точеного тела – навевало загадочный образ нереиды. Автор был готов прямо сейчас подхватить ее и унести к себе, но решил немного обождать и посмотреть, как она будет вести себя дальше.
Он откинулся на спинку стула, забросил ногу на стол и склонил голову набок,
с удовольствием наблюдая за трепетом девичьих ресниц. В свете лампы отчетливо вырисовывались золотистые веснушки, мелко рассыпавшиеся от скулы до скулы через прелестный тонкий нос. Глаза пронзительно мерцали, но оставались сухими: эмоции сковало злосчастьем, взгляд ничего не выражал. И только напряжение безотчетно сжатых пальцев говорило о том, что где-то внутри, огороженная прочной стеной глубокого потрясения, на свет пытается пробиться неистовая боль. До чего же прелестны эти руки с длинными пальцами и узкими запястьями… Изящество этих рук было способно украсить любой холст.Оператор недовольно спросил, когда они уже начнут. Чиркнула бензиновая зажигалка, из темноты, растягиваясь и закручиваясь в удушающем танце, выполз едкий дым, лениво потянулся к узнице, пропитал волосы и одежду.
– Тебе нечего бояться, – мягкий голос режиссера вплелся в змеистые кольца сигаретного чада. – Мы просто хотим задать несколько вопросов и записать ответы на видео. Потом сможешь поужинать и отдохнуть. Готова?.. Приступим. Назови свое имя и возраст.
Никакого отклика.
– Все хорошо, мы тебя не тронем, обещаю. Всего несколько вопросов. Они могут показаться слишком личными, но так надо. Отвечать лучше правду. Продолжим?.. Как тебя зовут и сколько тебе лет?
Слова отскочили от узницы, как горошины от стены.
– Ты меня слышишь?
Нереида рассеянно моргнула, будто очнувшись от тяжелого дурмана, и вскинула блестящие глаза. Омертвелый взгляд устремился в пространство – и тут же упал под гнетом свинцовой скорби. Незнакомый голос достиг слуха, тронул поволоку оцепенения, но сдернуть ее не смог. Вопросы растворялись в душном никотиновом смраде, не достигая сознания девушки. Сплетенный говор чужих людей звучал глухо и неразличимо, в ушах стоял странный шум.
– Оскар, стоп.
Оператор в сердцах выматерился.
– Она целый день в таком состоянии, – заметил режиссер автору идеи. – Может, позвать Слесаря, пусть приведет ее в чувство? Или отложим до завтра?
– Да двинуть ей в жбан – сама очухается! – плюнул раздражением оператор.
– Что за дикарские методы, Оскар? – спокойно отозвался автор. – Мы не станем ее бить. Денис, будь добр, отведи ее в лазарет.
– Что сказать Слесарю? Вкатим снотворного или…
– Не нужно. Я еще зайду сегодня.
– Баланды принести?
– Ужин я сам принесу чуть позднее. Может, оклемается к тому времени.
– Я правильно тебя понял: мы ее не продаем?
– Дадим ей немного времени. Если начнутся истерики, вернетесь сюда и закончите начатое. А пока побудет у нас. Завтра вели девушкам прибраться в теплице, проверь замок и прочее. …О, вы только послушайте, как тихо стало!.. Дождь кончился, вот лепота… Как раз вовремя. Ну что, ребятня, расходимся. Скоро ужин.
Послышался скрежет отодвигаемых стульев.
– Оскар, камеру со штативом захвати. Я возьму светильник. И не забудь убрать ее в чехол, слышишь?
Заскорузлые пальцы сомкнулись на худой, но крепкой руке и требовательно подняли со стула. Узница с трудом стояла на ногах и едва не осела обратно на пол, но ее удержали. Пережитые злосчастья неподъемным ярмом упали на плечи, подавленное чужим превосходством безвольное тело нуждалось в отдыхе.
Девушке протянули джинсовую куртку и приказали одеться, но узница глядела мимо.
– Не принуждай. Оставишь куртку в лазарете.