Перегрузка
Шрифт:
— Твоя супруга сегодня великолепна, — заметил доктор Левин.
— Да, — согласился Ним. — Я ей сказал об этом, когда мы сюда приехали.
Доктор кивнул.
— Она прекрасно скрывает мучающие ее тревоги. — Он сделал паузу, потом добавил: — Она сильная.
— Вы говорите о Руфи? — спросил озадаченный Ним.
— Разумеется, — вздохнул Левин. — Иногда я жалею, что вынужден лечить таких близких мне людей, как твоя жена. Я помню ее еще маленькой девочкой. Ним, я надеюсь, ты понимаешь, что все возможное и невозможное делается. Абсолютно все.
— Доктор, — сказал Ним. Чувство тревоги внезапно всколыхнуло его с такой силой, что у него засосало
— Это как? — Теперь уже пришла очередь удивляться доктору, на его лице отразилось смятение. — Разве Руфь тебе ничего не сказала?
— Сказала — что?
— Дорогой друг, — произнес доктор Левин, положив руку Ниму на плечо. — Я допустил оплошность. Пациент, любой пациент, имеет право на свою тайну и защиту от словоохотливых докторов. Но ты же супруг Руфи. Я полагал, что…
Но Ним его перебил:
— Ради Бога, о чем идет речь? Что это за тайны?
— Извини, но я не могу тебе сказать. — Доктор Левин покачал головой. — Сам поговори с Руфью. Когда сделаешь это, скажи ей, что я сожалею о своей некорректности. Но обязательно передай ей: я думаю, тебе следует быть в курсе дела.
Все еще испытывая смущение и не дожидаясь новых вопросов, доктор удалился. Для Нима следующие два часа стали настоящей пыткой. Соблюдая все правила приличия, он знакомился с гостями, участвовал в разговорах и отвечал на вопросы тех, кто знал о его положении в «ГСП энд Л». Но в мыслях у него была только Руфь. Черт возьми, что же Левин имел в виду, когда сказал: «Она прекрасно скрывает мучающие ее тревоги»? И что означали его слова о том, что делается все возможное и невозможное, абсолютно все? Дважды Ним пробирался сквозь толпу гостей к Руфи и дважды отходил в сторону, понимая, что откровенного разговора здесь не получится.
— Я хочу поговорить с тобой, — только и успевал он произнести, но на этом все и заканчивалось. Значит, надо подождать возвращения домой.
Между тем вечер стал подходить к концу, количество гостей заметно поубавилось. Серебряный поднос заполнился деньгами, пожертвованиями на посадку в Израиле новых деревьев. Арон и Рэчел Нойбергер провожали гостей до дверей, желая им спокойной ночи.
— Пошли, — сказал Ним Руфи.
Она забрала свою накидку из спальни, и они присоединились к уходящим гостям. Они были уже последними, поэтому четверо родственников ощутили близость, невозможную ранее. Когда дочь поцеловала на прощание родителей, мать Руфи сказала:
— Может, побудете еще немного?
Руфь покачала головой:
— Уже поздно, мама, мы устали. — И добавила: — У Нима много работы.
Ним ухмыльнулся:
— То, что я съел за сегодняшний вечер, мне не переварить и за целую неделю. — Он протянул руку тестю. — Прежде чем мы уедем, я хотел бы сообщить вам кое-что приятное. Я решил записать Бенджи в еврейскую школу, чтобы он мог отметить свое совершеннолетие.
На несколько секунд воцарилось молчание. Затем Арон Нойбергер поднял руку и, проведя по голове тыльной стороной ладони, произнес как в молитве:
— Хвала Богу, Господу Вселенной! Нам всем нужно быть в здравии, чтобы дожить до этого знаменательного дня!
За толстыми линзами очков в его глазах показались слезы.
— Мы поговорим подробнее… — начал было Ним, но не смог закончить фразу, потому что тесть с тещей стали его обнимать.
Руфь промолчала. Но несколько минут спустя, когда они уже сидели в машине, она повернулась к нему:
— Здорово, что ты так поступил, даже если это
идет вразрез с твоими убеждениями. Почему ты так решил?Ним пожал плечами:
— В иные дни я сам не знаю, во что верю. Твой друг доктор Левин помог мне разобраться с моими мыслями.
— Понятно, — тихо проговорила Руфь. — Я видела, как ты беседовал с ним. Причем долго.
Руки Нима крепче сжали руль.
— Ты ничего не хочешь мне рассказать?
— О чем?
Ним уже больше не мог сдерживать себя.
— О том, зачем ты бываешь у доктора Левина, почему ты тревожишься и почему скрываешь это от меня. Да, еще твой доктор просил извиниться перед тобой за бестактную обмолвку. Он сказал, что мне обязательно надо знать все, что бы это, черт возьми, ни означало.
— Да, — сказала Руфь, — я полагаю, что время для этого настало. — Голос ее звучал вяло, от прежней веселости не осталось и следа. — Может, подождешь, пока приедем домой? Там я тебе все и расскажу.
Оставшуюся часть пути они ехали молча.
— Я бы выпила бурбон с содовой, — сказала Руфь. — Не мог бы ты позаботиться об этом?
Они сидели в маленькой уютной гостиной своего дома. Вокруг царил полумрак. Был почти час ночи. Леа и Бенджи уже несколько часов спали у себя наверху. Руфь, обычно предпочитающая вино, попросила вдруг крепкий напиток. Подойдя к стенному шкафу, служившему в качестве бара, он смешал бурбон с содовой, себе же налил коньяка. Вернувшись, Ним сел напротив жены. Руфь одним глотком выпила треть содержимого своего бокала, потом, поморщившись, поставила его на стол.
— Хорошо, — проговорил он, — теперь начинай!
— Ты помнишь родинку, которую я удалила шесть лет назад?
— Да, конечно. — Странно, но Ним только недавно вспоминал об этом. В ту ночь он был совсем один в доме. Руфь уехала, а он собирался вылететь в Денвер. Он случайно заметил родинку на портрете Руфи, висевшем в их гостиной. На нем она была изображена в открытом вечернем платье. Ним снова взглянул на портрет, увидев родинку такой, какой помнил ее еще до удаления — в виде маленького темного пятнышка на левом плече.
— Ну и что же? — спросил он.
— Это была меланома.
— Что-что?
— Меланома — родинка, представляющая собой злокачественную опухоль. Поэтому доктор Миттельман — ты, наверное, помнишь, он тогда занимался мной — посоветовал ее удалить. Я согласилась. И тогда другой врач-хирург ее вырезал. В общем, ничего особенного. После этого оба врача заявили, что родинка оказалась чистой, без каких-либо последствий.
— Да, я действительно помню, Миттельман это говорил. — В то время Ним был немного обеспокоен, но врач уверял, что это было лишь мерой предосторожности и ничем более. Как сказала Руфь, это произошло несколько лет назад, и Ним уже позабыл детали.
— Но оба доктора ошибались, — проговорила Руфь, ее голос дрогнул и зазвучал уже как шепот. — Это была меланома — раковые клетки. Пошли метастазы. Теперь они… все больше… распространились по всему телу.
Руфь с трудом выговаривала последние слова. И вдруг ее прорвало, и она потеряла всякий контроль над собой. Пронзительный вопль отчаяния вырвался из ее груди, и все тело содрогнулось от рыданий. На мгновение Ним замер в оцепенении, он отказывался поверить в услышанное. Затем к нему вернулось ощущение реальности происходящего. Захваченный вихрем бурных эмоций — это и ужас, и вина, и боль, и жалость, и любовь, — он придвинулся к Руфи и обнял ее. Он старался утешить ее, крепко прижимая к себе.